Книга Он не твой. От Ада до Рая, страница 121 – Евсения Медведева

— Обижаешь, – Вареников кивнул на скрипнувшую входную дверь, в которой показался Ляшко.

— Ты все сделал? – шепнул я, когда сержантик задержался, закрывая дверь в камеру.

— Обижаешь, – Вареников кивнул на скрипнувшую входную дверь, в которой показался Ляшко.

Мдааа… Видон у него был совсем не пижонский. Рубашка болталась на одной пуговице, голова была перетянута окровавленным бинтом, а правый глаз заплыл. Мудак даже не сразу узнал меня, а когда узнал, то вздрогнул и спрятался за спиной конвоира, косясь единственным поросячьим глазом, что тут же хотелось подбить. Для симметрии. На фоне серых стен этот придурок потерял всю свою значимость. Пустышка. Глупый, жадный и подлый мужичошка. Загнанный в угол, что был уготован для Ады и сына. Гена откашлялся и стал забалтывать сотрудника, вновь и вновь перечитывая акт приемки моих личных вещей.

Ляшко завели в ближайшую ко мне камеру, щелкнул замок, а сонный сержантик зевнул и скрылся в каморке.

— Ну, привет, – я чуть развернул корпус, чтобы в глаза ему посмотреть.

— Ты за все ответишь. Побои сняты, заявление подписано. Скоро прибудут адвокаты, и от тебя и мокрого места не останется, – как только Ляшко оказался в относительной безопасности, то и тон его вновь зазвенел надменностью. – Ты не на того нарвался. Не на того. Отец твой давно уже не судья, а друг Кондрашов ни за что не рискнёт теплым местечком, чтобы впрячься за тебя. Ты глуп, Раевский. Как же ты глуп! А любовь вообще – та ещё напасть. Всё очевидное покрывается туманом, теряет очертания реальности, и ты мыслишь через призму всесилия. Вот только ошибочка вышла, Денис Саныч. Ошибочка… Не того ты нагнуть решить.

— Да нет, Ляшко, – оттолкнулся резко и прижался к решетке, стараясь не создавать лишнего шума. – Это ты не на того нарвался. У меня давно дыхание так не перехватывало от дикого желания раздавить кого-то. Сам того не понимая, ты превратился в мишень. Чувствуешь, на лбу твоем точка светится? Наслаждайся, Ляшко. Я теперь дышу только для тебя, живу для тебя. Только бы наказать. А пока сидишь тут, думай и наслаждайся спокойствием, потому что как только ты, бессмертный пижон-педрила, покинешь эти уютные стены, то станешь свидетелем краха и своего имени, и своей роскошной жизни. Пиздец тебе. Вот там и посмотрим, сколько друзей встанут за твоей спиной, а сколько плюнут вслед, когда ты в тюремной робе пройдешь в автозак. Кстати, сокамерников я тебе обещаю. Скучно не будет. Оргию обеспечу.

— Ты кто такой, чтобы угрожать?

— Я – твой конец, педрила-мученик, – слова осколком битой души царапали горло. Ненависть… Смотрел на него и так люто ненавидел, что держаться на приличном расстоянии было очень сложно. Сдавить бы его шею, щелкнуть парой позвонков и успокоиться.

Мне было больно не за себя, а за то, что люди, окружающие тебя, могут в одно мгновение предать и даже не поморщиться. Обменять, как повторяющийся вкладыш из жвачки, не думая о последствиях. Вот и во взгляде Ляшко сейчас кроме страха за собственную шкуру больше ничего не было. Ссыкло обыкновенное, примитивное и безмозглое.

— В глаза мне смотри. Видишь, как я умираю от желания уничтожить твою тушу? Но начну я с Горького, а ты – на десерт…

— Денис Саныч, нам пора. Вещи я забрал, идём.

— Стой, Ляшко, пока есть такой шанс. Дыши и молись, чтобы тебя не порешали на зоне. Я, знаешь ли, болтлив, ещё и фантазия у меня буйная. Таких баек накидаю, что драть тебя будут по кругу с небывалым упоением. А тебе непременно понравится, ещё и сам просить будешь! И барыга Горький тебе не поможет. И за Лиьку ответите. Она – глупая девчонка, наломавшая дров из-за любви, да. Но если бы Горький не кормил её дурью, то уверен, что она быстро бы поняла, кто друг, а кто пользуется ей. А ты пока посиди тут, подумай.