Книга Заберу твою боль, страница 77 – Лина Коваль

— Красиво, — Даниэлла улыбается, снова и снова очерчивая ватным диском голубку с расправленными крыльями, рядом с которой совсем скоро появится еще одна. Только поменьше.

Не знаю, дань ли это моде или дело в моем искреннем желании оставить на память ту частичку света, что подарили мне обе беременности, но я давно делаю исключительно то, что хочется.

Когда острая игла в первый раз вонзается под кожу, чтобы оставить там свой красочный след, я украдкой стираю со щеки горячую слезу. Это очень терапевтично: прощаться таким образом с мечтой и надеяться, что все обязательно будет хорошо.

Голубь — во многих религиях символ чистоты, света, мира и любви.

Мне всего этого не хватает, но во мне так много веры и настоящего тепла, которым мне хочется делиться. Текстами своих песен. Голосом. Молитвами.

Я всегда молюсь о мире. Наивно? Знаю.

Моя душа сегодня словно ищет покоя, но никак не может его найти. Освободиться от эмоций, поселившихся в сердце после разговора с отцом, просто невозможно. Тем более я все время на виду.

Выслушав все рекомендации, я покидаю тату-салон со специальным лейкопластырем на запястье, и следующие несколько часов стараюсь быть веселой. Очень веселой. Мы шумно обсуждаем мой первый концерт в Казахстане, с удовольствием пробуем национальную еду, строим планы на будущее.

Ренат все это время сидит по левую руку от меня и в разговоре не участвует.

Возможно, именно его присутствие дает мне шанс отпустить себя. Ведь проще это делать с тем, кому ты доверяешь. Я пропускаю момент, когда количество выпитых бокалов вина переваливает за три. Затем решаю вместе со всеми продолжить этот вечер.

Аскеров на это лишь серьезно кивает и смотрит на меня так, будто видит насквозь.

Каждую мою попытку быть веселой и простой — понимает.

Каждую фальшивую улыбку — с легкостью выкупает.

Каждое посягательство на меня от поклонников, в том числе нетрезвых мужчин — тут же пресекает.

В плотном коконе заботы я чувствую себя в безопасности, но все еще очень несчастной. Крайне несчастной. Такой, как никогда.

В гостиничном номере мы оказываемся лишь под утро.

Я — больше всего на свете боюсь остаться наедине с мыслями об отце, поэтому обхватываю широкие плечи и горячо и влажно целую мужественные губы.

— Хочу тебя, Ренат, — доверчиво шепчу и прижимаюсь.

Избавляю крепкое тело от рубашки и, не разрывая поцелуй, тянусь к металлической пряжке на ремне. Нервы скованы возбуждением, в голове туман, боль пульсирует. Боль. Б-о-л-ь. Во мне так много боли.

Мне плохо и одновременно так хорошо, что эта разница дезориентирует.

Ренат тоже изрядно возбужден. Это я заметила еще во время танца в ночном клубе. Там я перешла некоторые границы, и сейчас вся моя команда знает, что у меня роман с Аскеровым. Теперь не только с желтых страниц новостей.

И пусть…

Я дрожу от его близости, от того, как мое тело рассыпается на молекулы рядом с ним, как мне нравится его обнимать. Льну к теплу мускулистой груди. Жарко, близко, порочно.

— Хочу тебя скорее, — подстегиваю его фразой и запрокидываю голову под напором обезоруживающих поцелуев, которые остаются легким покалыванием на шее.

Удивительно, как счастье уживается в моей голове с несчастьем. Удивительно, что они подобно воде и маслу не могут смешаться, чтобы превратиться во что-то более-менее сносное. В то, что я могла бы хоть как-то выдержать.