Книга Заберу твою боль, страница 48 – Лина Коваль

Я ругаю себя за неуместную шутку, больше похожую на ту, которой легко можно обменяться со Стасом или Искрой, а Аскеров, нахмурившись, молчит.

— Как твои дела, Эмилия? — позже заводит разговор первым, чему я несказанно радуюсь. — Родня будущая не обижает?

— Нет, — я наконец-то расслабляюсь и смотрю на заросшее темной щетиной лицо.

Помню, как касалась его в палате, в момент какой-то особой близости между нами.

Это было так… по-настоящему.

Пожалуй, такой откровенности у меня никогда и ни с кем не было. И уже не будет, просто потому, что я сама ее не допущу. Парадоксально, но жизнь научила меня: тот, кто оказывается ближе всех, обижает тебя точно так же — сильнее, чем любой другой. Вывод напрашивается сам собой. Не лезть на рожон.

— На самом деле они и не обижали, — решаю вступиться за Озеровых. — Я не знаю, почему так испугалась тогда. Скорее всего, действительно посчитала себя виноватой и было стыдно. Сегодня мы поговорили с генетиком, и я мой внутренний судья меня оправдал. У меня выявлено генетическое заболевание… Сейчас, — тянусь к сумке за заключением.

— Тромбофилический синдром, — говорит Ренат невозмутимо, и мои руки в изумлении опускаются на колени.

— Ты вообще знаешь, что такое «медицинская тайна», господин полковник? — усмехаюсь.

Что странно — совершенно не злюсь.

— Знаю, — он посматривает на меня все с той же улыбкой.

— И?

— Ты все равно не поверишь.

— Конечно, я тебе поверю.

— Моему внутреннему судье тоже необходимы были факты, чтобы он меня оправдал. Поэтому я воспользовался служебным положением и посмотрел заключение еще до того, как ты оказалась в клинике.

— О, — я смотрю прямо перед собой и грустно улыбаюсь.

Он винит себя.

Винит, что оставил меня шесть лет назад. Девятнадцатилетнюю и беременную. К тому же убитую горем.

— Хорошо, что все поддается корректировке.

— Я покажу твои анализы знакомому профессору, Эмилия. Он дает консультации в военном госпитале. Мы знакомы лишь шапочно, но, думаю, не откажет. Хочу убедиться, что дополнительные обследования в твоем случае не нужны.

— Но зачем?

— Чтобы выслушать еще одну точку зрения. Лишним не будет.

— Так поступают хорошие разведчики, Ренат? Всегда перепроверяют информацию?.. — откидываю голову на спинку кресла и, повернувшись, разглядываю строгий профиль, освещаемый вечерним городом.

— Так поступают тревожные люди, — он смеется. — В разведке веришь той информации, что есть здесь и сейчас. От этого же шагаешь дальше…

На улице становится все темнее.

Моя любимая Москва оживает и надевает на себя переливающуюся мишуру в виде ярких огней и иллюминации.

— Почему ты не выступаешь? — спрашивает он после того, как мы оба молчим, лишь изредка поглядывая друг на друга.

— Я люблю свою работу, но… было сложно заставить себя заниматься даже любимым делом, пока я все не выяснила. И спасибо тебе за заботу — я зашла к психологу. Она прочитала мне лекцию про то, что все мужчины бесчувственные!..

— Не за что, — усмехается и качает головой. — Уверен, она так не говорила.

— Говорила-говорила. И еще спросила, как отец отреагировал… А я даже не знаю, что бы он сказал, если был здесь? Как думаешь?

— Думаю, что твой отец говнюк, каких еще поискать.

— Ренат, — я касаюсь его согнутого локтя и сжимаю его. — Ну, хватит. Кстати, он про тебя всегда говорит примерно то же самое. Вообще, не стесняется в выражениях.