Книга Constanta, страница 50 – Марьяна Куприянова

Проморгавшись, я приподнялась на локтях и осмотрелась. Ранний вечер, я в районе вокзала, вокруг ни души, внутри – пустота. И этот вакуум в душе теперь еще долго будет капризно выплевывать все, что попытается в него влезть. Я называю это синдромом отторжения инородных тел. Мне нужно время, чтобы оклематься. Сейчас я бы не подпустила к себе даже Ольгу. Да она и сама бы десять раз подумала, перед тем как подойти ко мне в таком состоянии – прочла бы все по глазам.

С трудом поднявшись на дрожащие ноги, я расстегнула куртку. Приятный прохладный ветер обдувал лицо и проникал под мокрую от пота майку, унимая пульсацию в висках. Я взяла курс на вокзал и уверенно зашагала к цели, едва не забыв на земле сумку с деньгами и ненужными тетрадками, которую даже не стала отряхивать от пыли, а просто закинула за плечо.

Площадь перед вокзалом была практически пуста: три легковушки, одна из них такси, да привокзальные голуби. Когда ноги несли меня по тротуару мимо машины в шашечку, а руки бессвязно шевелились, стараясь вытереть с лица дорожки слез, смешанных с тушью, я словно сквозь толстую пелену услышала оклик.

— Дэвишка!

Я замерла и повернула голову: на капоте шашечной «волги» сидел престарелый армянин, в руках у него был кусок батона, которым он кормил голубей. На голове у него была извечная визитная карточка всех таксистов – теплая кепи с подвернутыми «ушками».

— Такси надо, дэвишка? – спросил дедуля, кидая крошки воркующим птицам и даже не глядя на меня.

— Я расист, не трогайте меня, – грубо предупредила я.

— Э, зачем расист? Просто таксист. Лицензия есть.

Я думала несколько секунд, глядя на него с унылым лицом, и все-таки улыбнулась.

— Мне не нужно такси.

— А, ты на элэктричку. Она еще нэ скоро.

Я пожала плечами, подошла к машине и молча отщипнула от батона – армянин усмехнулся.

— Губа нэ дура, – глубокомысленно изрек он, попав катышком из хлеба прямо в лупоглазого голубя.

Батон был свежим, вкусно пах, и, бросив несколько кусочков птицам, я вдруг ощутила сосущий голод и следующую порцию отправила в рот.

— Пач-чиму такая грустная, а?

— Потому что никто меня не любит, – я вновь пожала плечами и сжала губы.

— Э, как нэ любит? Нэльзя так говорить. Всэгда есть родитэли – они нэ оставят.

— В том-то и дело, что меня родители не любят.

Армянин рассмеялся.

— Не смешно.

— Что, из дома ушла, да? – улыбался он. – Дэти, дэти. Во всэ врэмэна одинаковые. Я тоже из дома сбэгал, когда пацан был.

— Зачем?

Сильный порыв ветра растрепал мои волосы, выбил пряди из-за ушей, и теперь я смотрела на собеседника, прищурившись, сквозь расползающуюся ткань из собственных волос, лезущих в глаза; армянин успешно припоймал свою кепи, сдернутую ветром с головы. Два человека, едва слышно беседующие о жизни в своем маленьком мирке на огромном пустом вокзале.

— Ну, – таксист задумался, глядя на небо, – дурак был. Как ты. Вот и сбэжал. Один раз. Потом отэц отбил у меня эту прэвычку. Когда нашел, таких лулэй дал, что я на всю жизнь запомнил, как он мэня любит.

— В чем же здесь любовь? Бьет, значит, любит? Так, что ли?

— Нэт! Это у вас, русских, так. Я понял, как он пэрэживал за мэня. И понял, что он дэйствитэльно мэня любит. Просто когда родитэли злые, значит, либо ты выноват, либо ты должен сдэлать вид, что выноват. Любой родитэль любит своих дэтэй, что бы он нэ говорил, что бы нэ дэлал.