Книга Constanta, страница 20 – Марьяна Куприянова

Мы никогда с ней не дружили, она не из тех людей, которые могут войти в мой круг общения, но мне было жаль ее. Полина осталась внутри, бросаясь в слезы и уговаривая выслушать ее, дать еще один шанс, но Завьялова была непреклонна: она просто не видела смысла тратить время на человека, который знал, что комиссия – его последний шанс, и все равно не подготовился и надеялся только на удачу. Вот тебе и стопудовая сдача, вот тебе и добряки-преподы, которые любого вытянут на трояк – все оказалось в разы хуже, чем мне рассказывали.

Валера тоже печалился, хотя с Полиной общался еще меньше, чем я, и при всем его пофигизме на остальных людей, при всем его нарциссизме это смотрелось странно. Но человечно. Мы молча присели у кафедры, словно солдаты, потерявшие товарища в бою.

— Что-то я не чувствую радости.

— То же самое, – кивал Валера. – Че она, совсем ничего не знала, что ли?

— Она очень слабо отвечала. Наверное, понадеялась на удачу, как всегда. Рано или поздно такая схема отказывает. Да и вопросы ей попались не из легких, – протянула я. – Самое ужасное в том, что это могло случиться с каждым из нас. Это было очень тяжелое сражение.

— Да, – отстраненно глядя в стену, согласился друг, – но мы сдали и должны быть рады: все позади. Представь, как озвереет Корнеева, когда узнает об этом?!

— Только ее реакция и может порадовать меня сейчас, – кисло призналась я, представив перекошенную от бешенства рожу, и стала натягивать плащ, развернувшись спиной к кафедре.

В этот момент дверь открылась, и я успела заметить черные волосы и бороду, мелькнувшие за спиной.

— До свидания, – чуть не кланялся Валера, пока я поворачивалась всем корпусом.

— Вот видите, а Вы переживали, – быстро и мягко проговорил Довлатов, совсем не заботясь о том, что его может кто-то услышать.

У меня словно на время отключилось зрение, как и восприятие мира в целом. Уж чего-чего, а этого я от него не ожидала. Я нервно рассмеялась, и единственное, что смогло вырваться из меня в этом приступе эйфории (он заговорил со мной сам!), это:

— Да… оказалось – зря.

Господи, что? Что за херню я только что сказала? Язык не слушался, мысли путались. Вместо того, чтобы нормально поддержать диалог, я смолола какой-то бред сивой кобылы в лунную ночь. Был такой шанс, а я его упустила, потому что растерялась, как малолетка! И теперь стояла дура дурой с наполовину натянутым плащом, раскрытым ртом, и смотрела, как он быстрым шагом удаляется вдоль по коридору и скрывается на лестнице.

— Ну что, идем? – спросил Валера, который, оказывается, еще стоял рядом.

— Да, – кивнула я, запихивая в рукав вторую руку.

Стоя у входа и ожидая, пока Валера докурит сигарету, я отмахивалась от его дыма, привычно ругалась с ним и вдруг увидела краем глаза, скорее даже ощутила кожей близость мужской фигуры, спускающейся по лестнице.

— Пойдем уже! – взмолилась я, держа голову прямо – очень не хотелось встречаться с Довлатовым еще раз, уже после того, как попрощались, после того, как я опозорилась перед ним по полной.

Фигура тем временем миновала нас – широкая, массивная, не оставляющая никаких сомнений. Да, это был он, и мне пришлось приложить огромные усилия, чтобы не повернуть головы, когда он проходил в метре, а то и меньше, и кожу уже нещадно жгло, будто раскаленной плазмой обрызгивало.