Книга Забег на невидимые дистанции. Том 2, страница 177 – Марьяна Куприянова

— Нина не будет этого делать, – отрезал Сет. – Давайте проголосуем.

— О, а ты у нас демократ? – делано удивился Гардинер. – У вас есть выбор: рискнуть и выжить или погибнуть всем. Братская могила, как это трогательно. – Итан смахнул невидимую слезу, откровенно издеваясь.

— Все заслуживают жизни независимо от своих качеств, особенно от интеллекта. Даже такое чудовище, как ты.

— Конечно, заслуживаю, ведь я тут самый умный. И еще Нина. Остальных лучше в утиль, пока не поздно. Мир не нуждается в наркоманах, шлюхах и тупицах, которые создадут себе подобных. Они как раковые клетки. У меня своя мораль и своя философия, согласно которым выжить должны лишь люди определенного интеллектуального уровня. Когда меня не станет, мое дело продолжат другие. Они все поймут. Они умные. Как я. Итак, голосуем! Кто за то, чтобы попробовать остаться в живых, доказав мне свою умственную дееспособность? Смелее, поднимайте руки. Вот так. Хорошо. Кто против? Так, я вижу, кто-то не поднял руку оба раза? Воздержавшиеся? Даже здесь отказываются взять ответственность и пускают все на самотек. Пусть другие решают, чтобы мы потом не были виноватыми. Что взять с этих безнадежно инфантильных людей? Нина? А ты чего?

— Все это неправильно, – тихо ответила девушка. – Так не должно быть. Никто не имеет права лишать других жизни по личным убеждениям. Жизнь – первичная ценность, и люди имеют на нее право, даже если не нравятся тебе, Итан. Человеку свойственно ошибаться, будь он самым умным на свете. И ты ошибаешься, сам это чувствуешь. Поэтому спешишь выполнить план хотя бы частично. Не привык отступать, даже если на то указывает логика. Разве умный человек с критическим мышлением может быть таким слепым упрямцем? – Она закипала, поднимаясь на ноги, но не отрывая глаз от парты, словно говорила сама с собой.

— Нина. Помолчи. – Сет упреждающе протянул к ней руку, будто мог успокоить. – Ты и так много сказала. Видишь же, на него не действует.

Им снова овладело ненавистное с детства чувство полного бессилия, которое немногим позже всегда превращается в желание мстить. Как же он ненавидел это чувство – за то, как неизбежно и полноценно им наполнялась каждая молекула его тела.

— Что-то совсем я с вами заболтался. – Итан театрально оттопырил ухо стволом пистолета. – Слышите? Кажется, у нас гости.

В образовавшейся тишине раздавались чьи-то шаги снаружи и сдавленное всхлипывание в классе. Гардинер встал напротив двери, как на дуэль, ребром, широко расставив ноги и уверенно вытянув руку, чтобы выстрелить, как только откроют. Нина уловила легкое позвякивание и с ужасом поняла, что Видар ее все-таки услышал – не обнаружив нигде запасных ключей, они отыскали под окном класса связку, которую выбросил Итан.

— Не стреляй, он просто поговорит с тобой, – умоляюще предупредил Алан, по-прежнему сидя на полу, словно там было самое безопасное место.

— Всем заткнуться. – Гардинер вскинул подбородок и ждал, чуть наклонив голову для лучшего прицела. Он действительно провел в тире не менее полугода, тренируясь для этого дня. В его позе проступала стойкость матерого стрелка, чья рука и совесть не знают колебаний. Большим пальцем он водил по затвору, оставляя следы пота.

Ключ вставили в замочную скважину, но не повернули. Голос Видара звучал приглушенно.