Книга Грехи отцов, страница 28 – Уильям Кафф

Мы дошли до одного из небольших ресторанчиков в улице Сото, и Флеминг провел меня в отдельный кабинет, дверь которого он отворил не постучавшись. Аделина сидела у стола, на котором стоял стакан с желтым напитком и куском льда и двумя торчавшими соломинками. В крошечной комнате помещались только этот стол, диван у стены и кресло. На противоположной стене висело большое зеркало, и в нем я увидал прежде всего отражение лица моей жены. Я приметил, что она возбуждена, постарела со времени нашей разлуки и что на ней лежит отпечаток огрубелости. Пальцы ее унизаны были дорогими кольцами, портившими форму ее прелестных рук. При нашем прибытии она не обернулась, а только странно изменившимся голосом спросила:

— Это ты, Джо?

— Это я, — фамильярно отвечал Флеминг, — и со мною он.

— Кто? Герцог?

При этом я видел в зеркале, как лицо ее вспыхнуло гневом и она поспешно отодвинула от себя стакан с соломинками.

— Герцог? О, нет! Я поймал тюремную птичку!

Тогда она встала, повернулась ко мне, посмотрела на меня и… засмеялась. Флеминг также засмеялся.

— Не похож на прежнего щеголя наш молодчик? — произнес он, кивнув в мою сторону.

Аделина взглянула мне в лицо, и, должно быть, выражение мое испугало ее, потому что она угрюмо приказала Флемингу выйти.

Он неохотно повиновался и мы остались одни.

— Что же ты молчишь? — сказала она. — Мы так давно не видались, что, кажется, ты мог бы выказать больше интереса к твоей семье.

— Я не знаю с чего начать, — глухо отвечал я. — Прежде всего, как ты узнала о моем возвращении?

— Об этом после всего. Неужели у тебя нет других вопросов?

Она говорила холодно и небрежно, и, глядя на нее, я дивился, куда девалась ее былые грация и изящество манер и движений? Теперь предо мною была красивая, но значительно помятая женщина, с пошибом уличных очаровательниц.

— Так скажи, где наша дочь, Энид?

— В Шотландии.

— С кем она живет?

— С своей старой няней, Ферншо. Ты ловко распорядился, однако! Жену бросил без гроша, а девчонку сделал миллионершей!

Она опять уселась и, говоря, потягивала через соломинку желтую жидкость. Щеки ее раскраснелись, глаза заблестели, и возбуждение ее видимо росло.

— Только такой старый идиот, как твой дядюшка, мог оставить такое нелепое завещание! — продолжала она, гневно ударив кулаком по столу. — Все предоставить этому ребенку, отстранив от нее мать, ее ближайшую покровительницу!

— Какое завещание? О чем говоришь ты? — в недоумении спросил я.

— Какое завещание? Ты не слыхал еще, что дядя твой умер? Нет? Впрочем, где же мог бы слышать об этом ты, беглый каторжник, скрывающийся от света? Дядя назначил Энид наследницей своего огромного состояния, с условием, чтобы девочка жила с своей няней под надзором выбранного им самим опекуна до тех пор, пока вернется ее отец из… заграничного путешествия. Тогда она может, если пожелает, поселиться с отцом. Всякие же сношения или совместное жительство с матерью до совершеннолетия Энид повлекут за собою лишение наследства, которое передается в собственность каких-то благотворительных учреждений Лондона. У матери нет средств, но ей предоставляется умереть с голоду или добывать себе кусок хлеба как угодно, пока вырастет дочь и призрит ее! Проклятый старикашка!

Я слушал ее и смотрел на нее, я видел пред собою погибшую женщину, и, странно, мне не было ни больно, ни стыдно.