Книга Грехи отцов, страница 14 – Уильям Кафф

Больше ничего не добился от нее Ральф, несмотря на все мольбы выслушать его. Энид вернулась в дом, а Ральф, пробродив весь день по окрестности, встретил меня на полдороге из города и передал то, что я сейчас описал.

Признаюсь, желание Энид откровенно объясниться с нами меня очень порадовало, так как до сих пор я тяготился необходимостью скрывать от Эмили происходившее. Несколько раз порывался я рассказать ей все, но меня постоянно удерживала боязнь вооружить ее против девушки, хотя и поступавшей весьма странно, но, быть может, совершенно неповинной ни в чем дурном.

Энид сдержала слово и вечером, когда мы сидели в гостиной, к немалому изумлению Эмили, не ожидавшей такой откровенности со стороны всегда сдержанной девушки, поведала нам следующее.

— Я не помню ясно моей матери. В раннем детстве еще я постигла, что над нами тяготеет какое-то большое несчастье, и мои первые впечатления были очень мрачного свойства. По временам я видела в доме какую-то женщину; вероятно, это и была моя мать, но посещения ее оставили во мне крайне смутные воспоминания, и я даже не уверена, что не ошибаюсь относительно этой личности. Жила я в коттедже, на берегу моря, только с одной старой няней, никогда не говорившей мне о моих родителях и запрещавшей мне спрашивать о них. Подруг моего возраста у меня не было, но я ежедневно ходила к приходскому священнику, учившему меня грамоте. Однажды — мне было тогда лет семь — вернувшись домой, я нашла там разряженную даму и господина, по моим тогдашним понятиям, также очень знатного. Когда я вбежала в комнату, дама сердито взглянула на меня и крикнула: «Уходи отсюда и не показывайся куда тебя не зовут!» Я испугалась и заплакала, не привыкнув к грубому обращению, и поскорее вышла, но еще слышала, как дама сказала няне:

— Это положительно невозможно! Неужели я вам не довольно платила, или вам хочется угощать эту девчонку трюфелями и шампанским?

Не знаю, что отвечала няня, но господин громко засмеялся.

Скоро после этого нас навестил другой господин. Няня долго беседовала с ним, запершись в гостиной, и вышла оттуда с заплаканными глазами. Господин очень ласкал меня и смотрел на меня серьезно и печально. После его ухода няня сказала мне, что это лучший и несчастнейший человек в свете и что она некогда нянчила его также, как теперь меня.

Прошло несколько времени, может быть, года два после этого посещения, и тот же господин приехал снова. Он вошел в комнату с бледным, страшным лицом, которого я никогда не позабуду и схватил меня в объятия.

— Это ваш папа, — дрожащим голосом сказала мне няня.

Мой папа! Я также обняла его и поцеловала, но в эту минуту он вдруг зашатался и без чувств упал в кресло. Няня засуетилась возле него, и когда он пришел в себя, принесла ему вина и закуску. Подробности этой сцены глубоко врезались в моей памяти. На другое утро я с няней поехала куда-то по железной дороге и на пароходе, и ехали мы бесконечно долго, как мне тогда казалось. Наконец мы достигли города, где солнце палило, как огонь. Здесь, в маленьком домике, встретил нас тот, кого няня назвала моим отцом. Не стану распространяться о нашей тихой жизни в Баядосе. Скоро я сильно привязалась к отцу, и привязанность эта росла вместе со мною. Он же боготворил меня. У него не было в жизни иной цели, как заботиться обо мне. Присутствие мое сделалось для него необходимостью, и если я покидала его хоть на самое короткое время, им овладевали припадки меланхолии, усиливавшейся с годами. Меня так тревожило это, что наконец я решилась позвать доктора, оказавшегося хорошим врачом и хорошим человеком. После внимательных наблюдений за своим пациентом он однажды высказал мне свое опасение за рассудок отца.