Книга Коллектор, страница 65 – Ульяна Соболева

Я плетусь в ванную, как будто за ночь не спала, а выжила ещё одну войну. Руки дрожат. Сердце колотится так, что кажется — ещё немного, и выпрыгнет из груди. Свет в ванной режет глаза, я щурюсь, как загнанный зверь, бросаю мимолётный взгляд в зеркало и замираю. На меня смотрит чужая. Поблекшая, потухшая. С синими тенями под глазами и нервным поддёргиванием губ. Я не знаю, когда в последний раз эта женщина на отражающейся поверхности смеялась. Или просто дышала спокойно. Я открываю кран — вода бежит, шумит, будто заглушая мысли, но они всё равно прорываются. Как рвутся наружу сорвавшиеся крики в ночной тишине. Как хрип, который нельзя заглушить даже подушкой, зажатой ко рту.

Сергей. Его имя — как заноза под ногтем. Я стараюсь не вспоминать. Не ворошить. Но каждое утро он возвращается. Его тяжёлое, вонючее дыхание, пьяные глаза, рука, скользящая по телу… И нож. Его нож. Его кровь. Мои руки. Я не хотела. Клянусь, я не хотела. Я не убийца. Я не должна была…

Но я это сделала.

Я стояла над ним, держа в руках лезвие, которое ещё капало. А потом Аслан… Аслан, как тень, возникший из небытия, вырвавший у меня этот нож, загнавший меня в квартиру, как зверя в берлогу. Спасший и приговоривший одновременно. И он… он сел. За меня. За то, что сделала я. И я не сделала ничего. Ничего, чтобы его спасти. Ничего, чтобы остановить этот ад.

Слёзы сами катятся. Горячие, жгучие. Я вытираю их ладонями, размазывая по щекам, как краску на грязном холсте. Мне стыдно. Мне так стыдно, что кажется — эта грязь никогда не сотрётся. Что никакая вода не смоет с меня вину. Я не знаю, кто я. Спасённая жертва или хладнокровная трусиха, которая позволила другому понести наказание.

Я опускаюсь на край ванны. Закрываю лицо руками. И просто сижу. Без сил. Без мыслей. Только с этим невыносимым грузом в груди, с этим комом в горле. Я хотела начать всё заново. Хотела быть новой, чистой, другой. А стала кем? Ложью на ножках. Призраком с улыбкой. Женщиной, которая живёт, потому что кто-то сел в тюрьму вместо неё.

И самое страшное — он не заставлял. Он просто сказал: «Иди в квартиру». И я пошла.

* * *

Смотрю на неё — и вздрагиваю. От нежности. От боли. От чувства, которое слишком громкое, чтобы его выдержать. Она похожа на него. Эти волосы. Эти ресницы. Этот изгиб губ. И я знаю. Просто знаю. Моя Аленка. Моя маленькая принцесса. Я люблю ее до адского безумия. Не знаю, что именно я чувствую к ее отцу…Но это не любовь. Это нечто мрачное, темное и страшное и оно меня пугает. С Матвеем намного спокойнее. И пусть я не люблю его мне с ним хорошо.

Потом всё идёт как в замедленном кадре. Я на кухне, дрожащими руками наливаю воду в чайник, роняю крышку — и пугаюсь собственного движения. Я заплетаю ей косички, но пальцы будто деревянные. Она вертится, хнычет, не хочет идти в сад. А я тихо, выдохом прошу: «Только не сегодня…» Она дёргает плечом, а я чуть не рыдаю. Кажется, что я вот-вот сорвусь, заору, заплачу, разнесу всё к чёрту, просто потому что в голове сто двадцать голосов, и все одновременно. Напоминают. Орут. Судят.

Колготки. Я положила ей запасные колготки? Или нет? Где они? В рюкзаке? В ящике? Вчера постирала или позавчера? Я рысью бегу по комнате, открываю шкаф, вытаскиваю вещи, сама не своя, с бешеным пульсом и тупым гудением в ушах. Дочка смотрит на меня с испугом. Я вижу это. Я вижу, и мне ещё больнее. Я мама. Я должна быть опорой. А я разваливаюсь. Я — ходячее чувство вины.