Книга Хрустальная ложь, страница 34 – М. Эль

К вечеру склад ожил. Музыка — старая, гулкая, из колонок, подключённых к генератору, заглушала шум города. На полу — матрасы, банки с краской, разбросанные лампочки, запах бензина и горячей пиццы. В воздухе — вкус ночи, где нет ни греха, ни закона, где время остановилось.

Мэтт и Рико ставили граффити — огромную, стилизованную лилию, пылающую красным и золотым на серой, изъеденной временем стене. Рэй и Леон тащили старые, продавленные диваны, подкидывая шуточки.

— Вот бы судья тебя сейчас увидел, мисс Рихтер. «О, ваше честное великолепие, держите баллончик!» — подшутил Рэй, протягивая ей баллончик с серебряной краской.

Лилит рассмеялась, её смех был звонким и чистым, не испорченным цинизмом зала суда.

— Судья бы умер от страха, если бы понял, что я умею не только говорить.

Она сняла пиджак, подоткнула рукава, закрутила волосы в тугой пучок. Под подошвами — холодный, шершавый бетон, под пальцами — краска, на губах — улыбка, редкая, настоящая.

Когда граффити закончили, кто-то включил музыку погромче, и Лилит — неожиданно даже для себя, поддавшись внезапному порыву — начала танцевать.

— Что это? — выкрикнул Рико, глядя на её движения. — Ты где так танцевать научилась?

— У бабушки с мамой, — усмехнулась она, кружа под светом одинокой лампочки.

Она танцевала — не ради взгляда, не ради эпатажа. Каждый поворот, каждый шаг — будто ритуал памяти, сброс напряжения, выход за пределы дозволенного. Волосы выбились, смех срывался с губ, руки двигались в такт музыке, рассказывая историю, которую она не могла рассказать словами. Парни подхватили ритм, вокруг кто-то бил в барабаны, кто-то хлопал в ладони, и ночь превратилась в живой, бешеный карнавал, где каждый был свободен.

Пицца, виски, свет гирлянд, натянутых между балками. Подушки летели в воздухе, кто-то пытался устроить спарринг в углу, а Лилит сидела на перевёрнутом ящике, наблюдая. Мир впервые за долгое время не требовал от неё крови, не требовал быть королевой ада или судьёй. Он просто позволял ей быть. И в этом была её самая большая, самая хрупкая свобода.

Виктор стоял у окна своего пентхауса, глядя на экран. Его люди наконец нашли то, что искали. Камера с заброшенного района на Гудзоне. Склад, музыка, граффити — и она, в белой рубашке, с пистолетом в руках, смеющаяся, когда стреляла в жестяные банки.

Он прищурился.

Лилит Рихтер. Валерия Андрес.

Принцесса мафии, наследница Европы — теперь играет в подпольные вечеринки и танцует с преступниками под звёздами.

Он даже не злился.

Скорее… восхищался.

Вот куда ты исчезаешь по ночам, змейка.

Тихий вечер в лофте Лилит был нарушен вторжением. Он не был громким, но был ощутимым, как внезапный сквозняк в идеально закрытом помещении. Лилит сидела за полированным столом, окруженная бумагами, которые, впрочем, сейчас были отодвинуты в сторону. На экране ноутбука, в режиме галереи, мелькали изображения недвижимости: таунхаусы в Вест-Виллидж, пентхаусы с видом на Ист-Ривер, особняки, обещающие уединение. Она искала не просто дом, а крепость, место, где можно было бы, наконец, выдохнуть.

На ней была старая, выцветшая футболка отца — слишком большая, доходящая до середины бедра, пахнущая чем-то давно забытым, но нежно-родным. Волосы, обычно строго уложенные, были небрежно собраны в пучок. На фоне играла тихая, почти медитативная музыка — старый, слегка хриплый блюз, а на столе, рядом с кружкой, горели ароматические свечи с запахом сандала и морской соли. Это был её редкий, хрупкий момент уязвимости.