Книга Горянка, страница 35 – Весела Костадинова

Женщина красивая, сильная, не старая ещё. Копия своей дочери — только с осунувшимися чертами, с трещинами боли на лице. И она умирала у Светланы на глазах. Не от болезни, не от ножа — от безысходности.

Светлана тряхнула головой, стряхивая с волос капли дождя, и сделала большой глоток чёрного пойла, обжигающего губы. Гадость. Но лучше, чем пустота.

Совсем не ожидала от себя то, что эта ситуация так больно заденет ее самое: старую, циничную бабу, повидавшую на своем веку море человеческого горя: избитых женщин, детей, изуродованных жизней, израненных, переломанных системой людей — издержи профессии, которую она и любила, и одновременно ненавидела.

Эх, Лия, Лия….

Чем-то эта девочка с яркими, знойными глазами и северной красотой напомнила Свете ее самое. В самом начале пути, когда мир еще играл красками, а не пугал своей серостью. Когда каждое выигранное дело казалось лишь кусочком большой победы справедливости, а каждое проигранное только добавляло упрямства и желания быть лучше. Глядя на то, как девушка упрямо роется в горе законов, выискивая малейшую лазейку, чтобы помочь очередной женщине, Светлана иногда хотела со всей силы тряхнуть ту за плечи, сказать: не надо! Не ходи моей тропой! Живи своей жизнью!

Но каждый раз, когда Лия поднимала глаза — живые, внимательные, упрямые — Светлана молчала.

Как будто видела в них не просто решимость, а ту самую наивную веру, которую сама когда-то потеряла.

Теперь от одной только мысли о том, что может испытывать Лия сейчас — где бы она ни была — по спине Светланы ползли не мурашки, а тяжёлые, холодные сколопендры. Они пробегали вдоль позвоночника, оставляя липкий, болезненный след ужаса.

Шум голосов около дверей заставил Светлану обернуться и поспешить к выходу, откуда двигались люди. Вышедших тут же окружила толпа журналистов столичных и региональных изданий, пытаясь задать адвокатам вопросы, но сама Света не пыталась пробиться сквозь толпу, терпеливо дожидаясь своей очереди.

Её взгляд сразу выхватил его из толпы — высокого, статного мужчину в идеально сшитом костюме, который сидел на нём так, словно был продолжением тела. Широкие плечи, уверенная осанка, спокойные движения человека, привыкшего управлять ситуацией, а не подстраиваться под неё.

Он говорил с журналистами, чуть наклоняясь вперёд, позволяя вспышкам ловить свой профиль — красивый, волевой, с резкими скулами и коротко остриженными висками. На губах играла безупречная улыбка — отточенная, уверенная, предназначенная не собеседнику, а публике.

Но глаза не улыбались.

Холодные, внимательные, цвета крепкого чая, они выхватили её из общего фона почти сразу — точно прицельно, безошибочно.

Узнал.

Увидел.

И, не переставая говорить, едва заметно вздохнул, будто воздух вдруг стал тяжелее. Ни жеста, ни намёка, что между ними что-то есть, — только эта короткая, мгновенная вспышка узнавания, которую Светлана ощутила кожей.

Она стояла неподвижно, наблюдая, как он спокойно отвечает на вопросы, как его рука уверенно поправляет запонки, как вокруг него смыкается полукруг телекамер. Всё так же выверено, сдержанно, вежливо — и всё так же холодно.

Наконец, он извинился перед журналистами и вышел из полукруга, быстрым шагом направляясь к Светлане.

— Светлана Анатольевна, — кивнул коротко и отрывисто, чуть прищурив глаза. — Спрашивать, какими судьбами не буду.