Книга Лишний в его игре, страница 169 – Алена Филипенко

Яр не торопит, ждет, когда я соберусь с мыслями. Но затем он начинает хлюпать носом, переступать с ноги на ногу и дуть на озябшие пальцы.

— Ладно, я готов. — Хватаюсь за край листа и застываю в полной растерянности.

— Ты чего? — спрашивает он.

— Я не знаю, что нужно делать, — смущенно бурчу я.

— Ты не знаешь, как складывать самолетики?

Я мотаю головой. Он хмурится:

— За одно это тебя надо было отсудить у Нонны еще много лет назад! Дожили. Парню шестнадцать, а он самолетики не умеет складывать!

Ворча, он забирает у меня лист. Складывает, как нужно, и возвращает мне. Я смотрю в ясное голубое небо. Собираюсь с духом — и посылаю самолетик в воздух. Ветер подхватывает его и уносит прочь. Кажется, действительно в небо…

В этом самолетике — вся моя боль. Когда я писал письмо, мне хотелось, чтобы Нонна была жива, чтобы она его обязательно получила. Хотелось, чтобы она все поняла. Ответила. Сказала, что признаёт свою вину, что не должна была так поступать со мной и ей стыдно. Но теперь я с удивлением осознаю: мне не это нужно. Совершенно. Нонны больше для меня не существует, а потому мне не нужно ее раскаяние. Мне нужно лишь почувствовать себя абсолютно невиновным в том, что произошло, и осознать, что ответственность за все лежала только на ней.

Человеку, который меня разочаровал.

Недорогая и нелюбимая немама!

Ты всегда обращалась со мной как с вещью, словно я твоя собственность.

Я хочу, чтобы ты поняла, что была неправа. Ты должна была защитить меня, а вместо этого стала монстром.

Ты убеждала себя, что можешь наказывать меня за поступки папы, всячески оправдывала себя, считала себя хорошей. Но это не так. Ты не имела никакого права винить меня в своем горе. Ты плохой человек.

Ты украла мое детство, ты украла все мое умение радоваться. Становилось ли тебе легче от того, как я мучился? Я уверен, что нет. Но думаю, ты убеждала себя в обратном. Держалась за иллюзию — и все глубже вязла в своих проблемах, в своей боли.

Почему ты ненавидела меня, Нонна? Как можно возненавидеть своего ребенка, которого раньше любил всей душой? А ведь ты любила меня, я это помню.

Что я сделал? Чем я все это заслужил? Я не могу представить, каково тебе было после самоубийства папы — с двумя маленькими детьми и бесконечными долгами. Но ты должна была понимать: я не виноват в том, что произошло. Почему ты этого не понимала? Почему упрямо не желала видеть правду?

Ты жалкая и ничтожная, Нонна. Только жалкие и ничтожные люди вымещают на слабых свою боль и перекладывают на них ответственность за свои проблемы.

Я хочу, чтобы ты поняла: я ни в чем не был виноват. Виновата только ты.

Мы наблюдаем за самолетиком. Перед глазами все сливается. Это слезы. Так холодно, что они замерзают почти сразу. Я вытираю рукавом обледеневшие ресницы.

Яр берет меня за руку: ледышка к ледышке. Крепко переплетает наши холодные, онемевшие пальцы, передавая через это прикосновение все свое сожаление, поддержку, тепло. Забирая часть моей боли. Мне становится легче. Дыра в груди зарастает удивительно быстро.

— Ты был прав. Это помогло, — говорю я.

Вместо слов он обнимает меня, прижимается лбом к моему. Так мы и застываем на какое-то время. И это говорит мне куда больше, чем любые слова. Его дыхание обжигает. К моему замерзшему лицу потихоньку возвращается чувствительность.