Книга Лишний в его игре, страница 143 – Алена Филипенко

Она говорит о юной себе с грустью и пренебрежением, с высоты опыта и возраста.

— Вы любили рисовать?

— Очень. Я считала, что это смысл моей жизни. Что я рождена стать великой художницей. — Она умолкает, а затем горько, насмешливо добавляет: — Идиотка.

— Что же произошло? — спрашиваю я. Весь напрягаюсь, предчувствуя, что история будет тяжелой.

— Я хотела пойти в художественную школу. А родители всегда доверяли только точным наукам. Конечно, они запретили мне поступать. Папа называл меня «своим соломенным разочарованием».

Я смотрю на черные волосы Катерины Николаевны и пытаюсь представить ее юной, с цветом волос как у Ярослава.

— Он разочарованно сказал, что ничего другого и не ждал от своей непутевой дочери. Они выбрали для меня другой университет, ГУЭФ, где папа уже был ректором. Факультет математики. Но я уперлась. Тогда они поставили ультиматум: не поступаю в ГУЭФ — они больше не хотят меня знать и видеть в своем доме. Я ушла, хлопнув дверью. Думала, что все смогу. У меня будто крылья выросли, а самооценка была до небес. Но… Я провалила экзамены. Комиссия небрежно сказала, что я хоть и старательная, но посредственная.

— Они были неправы, — возражаю я, немного стесняясь собственных эмоций и мыслей. — Та картина… Она удивительная. Притягивает и не отпускает, в ней столько всего заложено. Я когда увидел ее, не подумал, что это вы нарисовали, но сразу решил, что ее автор мне очень близок. У нас много общего, кажется, что он меня понимает. Этой девочке, чтобы дотянуться до солнца, нужно сильно постараться. Она рискует упасть с этой огромной шаткой стремянки. Она может расшибиться… но продолжает упорно тянуться. Я увидел в ней себя. А теперь вижу вас. Я ведь прав? Вы рисовали себя?

— Да… — Но голос у Катерины Николаевны жесткий, в нем ни капли жалости к себе в прошлом. — Увы, солнце оказалось обычной лампочкой. Риск того не стоил.

— Почему? Что произошло потом?

— Несмотря на провал, я считала себя гениальной и думала, что всего добьюсь сама: мне не нужны ни родители, ни их деньги, ни художественная школа. Из дома я ушла, какое-то время слонялась по творческим коммунам, хипповала. Заработать на картинах, конечно, не получалось. Иногда удавалось подработать натурщицей. Но и то, — Катерина Николаевна добавляет с неудовольствием и стыдом, — приходилось позировать обнаженной. В общем, это совершенно не та жизнь «свободного художника», которую я представляла.

Я смотрю на ее руки, сжимающие руль, на тонкие бледные пальцы, ухоженные короткие ногти, покрытые телесным лаком. Воображаю, как она держит этими пальцами кисть, как они все пачкаются в красках. Пытаюсь представить ее юной, воодушевленной, искренне радующейся жизни. Она верит в мечту и будущее, считает, что у нее все получится… Интересно, знает ли Ярослав о прошлом своей мамы?

— Я не замечала, что жизнь катится на дно. С каждым днем все хуже. Я ушла из дома летом, и к осени вместо творческих коммун приходилось ночевать в каких-то притонах, убегать от милиции и питаться объедками из мусорных контейнеров. Однажды я будто посмотрела на себя со стороны, ужаснулась и решилась вернуться домой. До сих пор помню тот день: октябрь, ливень, я в летней одежде вся в слезах стою перед домом, колочу в дверь и кричу: «Мама, папа, простите меня!». Горит свет. Я знаю, они дома. И также знаю, что они не откроют.