Книга Птица, лишенная голоса, страница 225 – Рукие Идели

— Перед тем как лечь, ты напишешь мне? Чтобы я точно уснула до этого времени, – попросила я, зная, что если усну позже Арифа, то опять буду бояться.

— Мне все равно не спится. Я подожду, пока ты заснешь. Так что не переживай, – сказал он, улыбнувшись. Я ответила ему тем же и вышла из кухни.

Ляль, мы знаем, что как только твоя голова коснется подушки, ты тут же уснешь.

Я ненавидела побочный эффект от лекарств. Но как только я легла в кровать, через пять минут уже провалилась в сон.

Время рассеивалось с каждым движением минутной стрелки на часах. Луна, жемчужина неба, уступала свое место огненному солнцу. И как солнце согревало землю после холодной ночи, так и у меня был человек, который согревал мое сердце. Как только сон начал исчезать, я ощутила в комнате чье-то присутствие. Ощутив тепло губ на своей щеке, я попыталась повернуться. В нос ударил знакомый запах, и я поняла, что Каран вернулся. Он лег в кровать и обнял меня, а я сильнее прижалась к его телу. Губы Карана оставляли свои следы на моих шее и затылке, но я не могла полностью раскрыть глаза. Пробурчав что-то под нос, я развернулась и уткнулась лицом в его шею.

— Я не смог вынести разлуки с тобой, – прошептал он хрипло.

Я боялась, что это просто сон, но его голос и поцелуи успокоили меня, и я снова начала проваливаться в небытие.

— Ты простишь меня однажды? – прошептал он, обхватив и приподнимая мое тело выше. – Я буду ждать твоего прощения… До конца своей жизни.

Я не могла понять, реально ли было то, что я слышала. Мое сознание угасало, найдя убежище в его теплых объятиях. Холод, окутавший душу с тех пор, как он уехал, отступил, давая место солнечному свету.

У этого мира два лица. Одно из них повернуто к небу, а второе – к земле. И сейчас мое лицо повернуто к звездам, которые светились моими надеждами. И самой яркой из этих звезд была лишь одна – Каран.

Если бы птица любила свою клетку, разве она улетела бы на свободу? Разве лист не был бы зол на осень, из-за которой он оторвался от своего дерева? Захотел ли огонь, неминуемо угасая, загораться вновь? А ночь, полюбившая белый цвет, разве не влюбилась бы в зиму? И сердце, охваченное любовью, не задушило бы собой гордость?

Внутри меня назревала проблема, суть которой я не могла никак себе сформулировать…

Моя мать однажды сказала: «Любовь одновременно ранит и связывает сердце с камнем. Ранит, потому что от любви ты глубже погружаешься в огонь. А камни ей нужны для того, чтобы сделать тебе больно, когда ты этого совсем не ждешь».

Теперь я понимала, что именно пыталась сказать мне мать. Я осознанно шагала прямо в пламя. Я в полной мере осознала глубину слов Шамса^[116], который сказал: «Если изменится ваше сердце, изменится мир». Словно птица, я полюбила свою клетку и потому была не вольна вернуть себе свободу.

Я медленно сжала руку Карана в своей ладони. То, что он произнес ночью, все еще отдавалось эхом в моих ушах. Я знала, что это был не сон. Он спросил: «Ты простишь меня однажды?» Я всматривалась в его лицо и молилась, чтобы он не сделал ничего, за что я не смогла бы его простить. Да и что это вообще могло быть? Сколько дней прошло с тех пор, как мы по-настоящему стали присутствовать в жизни друг друга? Как он мог меня расстроить? Мне хотелось развеять страх, поселившийся в сердце.