Книга Единственная любовь бандита, страница 98 – Юлия Герман

— А в тюрьме, Буря, я позабочусь о том, чтобы они страдали. В тюрьме у меня есть связи с людьми, которые смогут сделать так, чтобы они жили в аду.

И только теперь я понимаю, насколько его план с тюрьмой – расчетливая, изощренная пытка. Более страшная, чем быстрая расправа в подвале. Это приговор к пожизненным, растянутым на десятилетия мукам. К существованию, а не к жизни. К медленному духовному и физическому разложению.

— Ты хочешь, чтобы они гнили заживо, – шепчу я, чувствуя восторг.

— Я хочу, чтобы они получили ровно по заслугам. Сполна. По закону этого мира. А закон, Юна, бывает слеп и суров. Но тюремный закон… он беспощаден. Им не избежать расплаты. Ни один их день не будет спокойным. Они будут просыпаться с мыслью, не убьют ли их сегодня, и засыпать с молитвой, чтобы дожить до утра. Они будут молить о смерти как о милосердии, но не получат ее. Вот оно – истинное правосудие.

Я закрываю глаза, прислоняюсь лбом к его груди. Ненависть все еще полыхает во мне, требуя немедленной, зрелищной, кровавой развязки. Но другая часть – та, что невероятно устала от боли и кошмаров, что хочет однажды спокойно заснуть и не видеть за закрытыми веками чужих лиц, искаженных болью, восхищается мудростью его решения. Это не снимает с него груза. Это не делает его руки чище в моих глазах. Но это… цивилизованно. Законно. И оттого, возможно, в сто раз страшнее.

— А когда приговор вступит в силу? – я делаю над собой усилие, чтобы говорить ровно. – Я хочу знать, когда это произойдет.

— Ты будешь знать о каждом этапе суда. И тогда… ты сама решишь, достаточно ли этого.

Он снова оставляет за мной последнее слово, и я благодарна за это, потому что знаю: это не просто видимость, он действительно сделает так, как нужно мне.

Я думаю о ребенке, крошечной искре жизни, которую во мне убили. О своем изуродованном, искалеченном теле, которое теперь всегда будет напоминать о той ненависти, что жила во мне долгие шесть лет благодаря этим мерзавцам. О шести годах существования в нелюбви и лицемерии с Асланом, потом же – в заточении своего самого главного врага.

Но в то же время даже тогда, в плену, не зная о непричастности Ареса к моим бедам, я чувствовала себя более живой, чем живя во дворце с нелюбимым мужем.

И для своих врагов я не хочу мгновенной смерти, что станет для них милосердием. Они не заслужили этого.

Я поднимаю лицо вверх и смотрю прямо в его темные глаза.

— Пусть сгниют в тюрьме, – говорю я тихо, но так твердо, как только могу. – Пусть их посадят на самый большой срок, какой возможно. А там… тюрьма сделает остальное.

Арес обнимает меня, прижимает к себе так сильно, что кости трещат, и я чувствую, что ему становится легче от моего решения.

— Принято, – хрипит он мне в волосы. – Все будет так, как ты захочешь. Всегда.

Спустя полтора года

Сердце колотится гулко и часто, когда я взбегаю по ступенькам и, не дожидаясь разрешения секретаря мужа, вхожу к нему в офис без стука.

— Юнона Эду… – слышу растерянный голос женщины, но отсекаю его от себя дверью.

Сейчас для меня существует только та новость, что я несу с собой. А на весь остальной мир плевать, он просто растворился на фоне последних событий.

Еще вчера я бы в очередной раз насладилась атмосферой офиса мужа. Уже почти год его офис находится в самом центре старого европейского города, куда не долетают отголоски прошлого. И просто не передать словами, какое я получаю наслаждение, находясь здесь и любуясь тем, как солнечный свет льется сквозь высокие окна, отражаясь в полированной поверхности стола, и, конечно же, видом на старый город с черепичными крышами и виднеющимися вдали горами.