Онлайн книга «Серийный убийца: портрет в интерьере»
|
Заметна предельная неприязнь Муханкина к этому очередному воплощению «материнской фигуры». Муханкин отзывается о «тете Свете» с неменьшим отвращением, чем о Елене Левченко. Если последняя «скотина ненасытная», то первая «дура ненормальная». В «Дневнике» мелькает, например, такое высказывание: Вот тварь еб…! И никуда не денешься от нее. А тут еще эта тетя Света доит и высасывает через х… мозги. У нас нет, конечно же, никаких реальных оснований ни обелять мать Сергея, ни защищать, условно говоря, её «честь и достоинство», но очевидно, что отношение к ней Муханкина реально не зависит от каких-либо её конкретных чёрт и свойств. Ситуационно, в результате стечения обстоятельств, она оказалась самой желанной потенциальной жертвой, и поэтому он бессознательно стремится найти какое-либо внешнее обоснование для жесточайшего наказания, целесообразность и заманчивость которого уже четко уловил. Тетя Света, наверное, замылила мои перчатки. Знает, стерва, что я на неё наезжать не буду, и до сих пор под дуру гонит, косит на парней, а они, наверное, не при делах. Сколько уже от нас понатащила всего, и все мало. Думает, у меня нервы железные, а ведь когда-то не выдержу. Тогда берегитесь, б…. Я вам, суки, устрою, что вы меня всю жизнь помнить будете. Договорился с азербоном насчет пистолета и патронов к нему, теперь буду ждать, когда появится. (Из «Дневника») Желание обвинить «тетю Свету» в чем угодно так сильно, что Муханкин забывается и сам себе противоречит. Женщина, по его словам, «столько уже от нас понатащила всего»! Невольно он объединяет себя с Еленой, и можно подумать, что он живет с ней в некоем подобии семейных отношений, как с уже описанными «героинями его романов». Но в другом месте нам попадается запись, в которой, напротив, Елена обвиняется в том, что уносит «семейное» имущество к «тете Свете». Вымолотил гараж на Артеме. Взял много картошки и других продуктов. Пусть жрут, давятся, хрен когда поправятся. Лена уже тащит всего понемногу к тете Свете. Друг друга ненавидят, а делают вид, что любят. Тетю Свету зависть давит, что я Лену приодел. Теперь хоть, кобыла, в хороших одеждах ходит, а то была в калошах и болоньевой грязной куртке и гамаши между ног разорваны. И ты же гляди, уже так обнаглела, сволота! С нерусскими крутиться стала на базаре и голос повышает. (Из «Дневника») Ясно, что «нервы» Муханкина на пределе, и обе потенциальные жертвы, которым уже были подысканы соответствующие роли в его фантазийном сценарии, вот-вот должны были узнать то, что определило им его воображение. Не исключено, впрочем, что и другие не слишком разборчивые женщины из окружения Муханкина также играли определённые рискованные роли в его некрофильских фантазиях. Наши гипотезы были бы совершенно умозрительными, если бы не тексты, которые маньяк сочинял с такой скоростью и в столь громадных количествах, что, вопреки своему тактическому чутью и хитроумию, предоставил нам немало предельно значимых свидетельств. Чего стоит, например, такое: Я опять в Волгодонске у матери. Ничего не радует. Я у брата спросил, приходила Наташа или нет. До сих пор не верится, что я её убил. И ехать на то место не хочу, боюсь. Мне они уже во снах мерещатся, не могу спокойно спать. Уже и сон потерял. С Людмилой разбежался. Я сам виноват. Наелся успокоительных, пришёл к ней, а голова не варит. Позвонил. Она в глазок посмотрела, а я лучевой фонарик в него наставил и включил. И все. Моя глупость её вывела из себя, и я повернулся и ушёл от нее, чтоб беды не случилось. Я уже всего боюсь: а вдруг опять «заклинит» и опять убью кого-нибудь? Как тяжко носить этот груз в душе! Кому-то все до лампочки, а я не могу — слишком болит душа и сердце. Уже валидола таскаю по две пачки с собой. Мать сказала, что письмо от Марины лежит давно уже, а я его видел и не решаюсь открыть. Не могу и все. |