Книга Темная флейта вожатого, страница 38 – Владимир Волков

— Он староват для вожатого, – заметил Раскабойников.

Не отрывая взгляда от человека на кушетке, полковник двинулся через комнату. Он подошел к столику, тронул лежащие на нем изрисованные листы бумаги (Стаев на несколько секунд закрыл глаза), катнул карандаш. Отодвинув стол, полковник склонился над вожатым.

— Шайгин! – позвал он. – Слышишь меня, пионер?

Вожатый не двинулся. Раскабойников подождал еще немного и затем с размаху влепил парню две пощечины. Голова Шайгина мотнулась в одну, в другую сторону. Волосы взметнулись, клацнули зубы, но серое лицо и приоткрытые глаза не изменили выражения.

Раскабойников хмыкнул, обхватил подбородок молодого человека ладонью.

— Ну-ка ты! Кончай придуриваться! Я тебя быстро в чувство приведу.

Полковник протянул руку, двумя пальцами зажал Шайгину нос, сдавил. С полминуты вожатый сидел без движения. Затем тело его шевельнулось, выгнулось, дернулась одна рука, другая, согнулись ноги – и вот на безжизненном лице дрогнули веки, опухшие губы разомкнулись, и парень глубоко и шумно вдохнул ртом.

Раскабойников улыбнулся, отпустил нос вожатого и отступил от кушетки, не сводя с Шайгина глаз. Остальные подошли ближе.

— Вот и молодец! Давай приходи в себя, вожатый. Будем говорить.

Шайгин будто отходил от наркоза или пробуждался от глубокого нездорового сна. Он вздохнул несколько раз, пошевелил узловатыми пальцами и с усилием сглотнул. Глаза его задвигались, перескакивая с одного предмета на другой, а мышцы лица сложились в страдальческую гримасу, похожую на трагическую маску греческого театра. Он оперся ладонями о кушетку, сел прямо, но тотчас ослаб, ссутулился и привалился спиной к стене.

Полковник снова улыбнулся, покачал головой.

— Так, отлично! – начал Раскабойников. – Теперь слушай, Антон Шайгин. Сегодня ночью из лагеря пропал вверенный тебе отряд. Мы знаем, что ты увел детей. И ты нам сейчас скажешь, где они. Понял?

Вожатый не ответил. Он дышал глубоко и тяжело, и поток воздуха тревожил концы галстука на груди.

— Если поможешь, ничего тебе не будет, – продолжал Раскабойников, следя за каждым движением глаз Шайгина. – Если дети вернутся целыми и невредимыми, мы сразу отпустим тебя. Даю слово. Пропал мой единственный сын, и я ни перед чем не остановлюсь, чтобы…

— Гра-а-а, – прокатилось по изолятору.

Все вздрогнули, а Морокин даже вскрикнул и огляделся.

— У-вас. Ма-ло. Вре-ме-ни, – прокатилось по изолятору.

Губы и язык Шайгина совершали едва заметные механические движения, словно не сам он, а кто-то другой, использующий его тело, управлял ими. Слова вываливались из его рта тяжелые и липкие, словно комки мокрой глины, и таяли.

Раскабойников прищурил глаза.

— Парень, ты о чем? – спросил он. – Где отряд?

— От-ряд, – повторил вожатый, будто произносил слово впервые. – Нельзя сказать «где»…

Раскабойников придвинулся к Шайгину и сжал челюсти.

— Ты тут дурочку не включай! – заорал он в лицо вожатому. – Говори, где дети!

— Вы их. Больше. Не увидите.

Директор лагеря и директор завода «Прибор» в один голос ахнули. Стаев прищелкнул языком, и только Рада оставалась спокойной.

— Что ты с ними сделал? – прошептал полковник, отступая на шаг.

Брови Шайгина сошлись на переносице. Лицо исказилось в неестественной гримасе и стало похоже на скомканную бумагу. Внутри него происходила какая-то сложная и трудная работа, словно он старался вспомнить какое-то отдаленное во времени событие и подобрать слова для его описания. Наконец он осклабился и произнес: