Книга Хроники пепельной весны. Магма ведьм, страница 67 – Анна Старобинец

— Убери! – Кай резко оттолкнул руку старосты и принялся обтирать себе лицо снегом.

— Вот зачем вы так? – расстроился Чен. – Ведь я же хочу помочь.

— Хочешь помочь – приведи мне иконописца.

* * *

Иконописец оглядел игуменский флигель и мрачно уставился на небесновидное платье. Один его глаз был целым, другой почти зарос неровными буграми сожженной кожи и постоянно слезился, как будто иконописец неустанно оплакивал всех, кто отошел к Господу.

Лицо Густава напоминало испорченное глиняное изделие, которое создатель небрежно слепил, потом, не высушив, сунул в печь, и там оно, прежде чем застыть, кипело и пузырилось.

Кай положил небесновидное платье в таз с талой водой и принялся полоскать. Вода окрасилась голубым.

— Вот видишь, Густав? Небесновидная краска легко выходит. Мне нужно, чтобы ты попытался выделить из этой краски смертельный яд.

— Вы испытываете меня, пастырь? – Иконописец отшатнулся от таза.

Покрытые темной коростой губы Густава, когда тот говорил, механически смыкались и размыкались, точно две обугленные деревяшки, закрепленные на шарнирах. Удивительным образом это почти не отражалось на его дикции.

— Я не занимаюсь алхимией. Сие есть великий грех.

— Как служитель Церкви, я благословляю тебя совершить этот грех в интересах следствия, – сказал Кай.

Мимика на застывшем лице иконописца отсутствовала, однако, чуть прищурив здоровый глаз, он умудрился выразить недоверие. На фоне общей глиняной неподвижности малейшее мышечное сокращение – на вес золота.

— С чего вы взяли, пастырь, что из краски может получиться смертельный яд?

— С того, что тот, кто придумал рецепт этой краски, приготовил также и яд, представлявший собой белые гранулы. И эти белые гранулы он почему-то назвал «синий яд небес». Я думаю, дело в том, что яд он произвел на основе небесновидной краски.

— И кто же этот «он»? – глухим голосом спросил Густав.

— Алхимик, – ответил Кай.

— Тот самый, которого казнили? – Глаз Густава метнулся к старосте Чену за подтверждением.

— Да, тот. – Чен осенил себя яблочным кругом. – Алхимик Альвар, сын ведьмы Элены.

— Мать алхимика была ведьмой? – заинтересовался игумен.

— Да, пастырь, – подтвердил Чен. – Епископ Сванур казнил ведьму Элену, когда Альвар был еще маленьким. Но порченое яблоко от порченой яблоньки недалеко падает. Хоть мать его и не растила, он все равно вырос ведьмаком и еретиком.

— Я не стану повторять бесовские опыты даже под пытками. – Густав решительно отодвинул от себя таз.

— Я не собираюсь тебя пытать, – поморщился Кай. – И не призываю проводить бесовские опыты. Я прошу тебя помочь мне в проведении следственного эксперимента.

— Даже если бы… даже если теоретически я бы мог такое проделать… – Густав зажмурил здоровый глаз и выпалил: – К тому, что сделано рукой алхимика Альвара, я в жизни не прикоснусь!

Игумен с досадой вздохнул:

— Ему отрубили голову. Альвар умер. Нет смысла его бояться.

— Нет, зло не умирает совсем, – возразил иконописец. – Зло жаждет бессмертия. Уж я-то об этом знаю.

Чен при этих словах принялся суетливо осенять себя яблочными кругами.

— Откуда тебе знать, иконописец? – устало спросил игумен.

Глаз иконописца дерзко блеснул.

— Я был когда-то хорош собой. Меня изувечил алхимик Альвар. Да, именно он облил меня своим жутким кислотным варевом – за то, что я осмелился встать на его пути. – Густав попробовал усмехнуться; на безволосой коросте, заменявшей ему лицо, чуть заметно приоткрылась и снова захлопнулась щель. – На пути к бессмертию.