Книга Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом, страница 181 – Лео Перуц

В дверь постучали. Мордехай Мейзл спрятал платок, поднялся со стула и, согласно этикету, сделал два шага к двери. Мендл ввел в комнату Филиппа Ланга, и хозяин приветствовал его.

Филипп Ланг был высоким, худым мужчиной, возвышавшимся над Мейзлом на добрую голову. Его усы и борода, которые он носил по испанской моде, приметно серебрились сединой, а на груди висела золотая цепочка с образком Мадонны Лорето.

Едва переступив порог, Ланг уставился на лежавшие на столе мешочки с золотом и платежные поручения. Как и всегда, он уже прикидывал в уме, какою суммой на сей раз можно будет удовлетворить императора, а какую оставить себе. Греческая мраморная статуя, которую император купил у антиквара в Риме, прибыла в Прагу и должна быть оплачена. Были и другие неотложные долги. К тому же император собирался приобрести картину Дюрера «Поклонение волхвов» из церкви Всех Святых в Виттенберге, которую предложил ему магистрат города.

Однако его речи ничем не выдавали тревожащих его мыслей.

Он сказал Мейзлу:

— Надеюсь, я пришел вовремя. На улице ветер, вот-вот хлынет дождь. А как со здоровьем у моего дорогого друга?

Он схватил руку Мордехая и сжал ее так, чтобы услышать и оценить пульс. «А ведь ему худо, – подумал он с удовольствием. – Пульс-то какой частый. Наверняка лихорадит…»

На вопросы о здоровье Мейзл всегда отвечал одинаково: «Спасибо, ничего нового». Каково ему было на самом деле, он не согласился бы открыть никому.

— Все хорошо, благодарю вас, – заявил он. – Что же касается сегодняшнего недомогания, то к утру оно пройдет.

И он высвободил руку из любопытных пальцев императорского камердинера.

Филипп Ланг еще раз глянул на него и составил свой прогноз. Не было сомнения, что в этом изношенном теле уже не осталось сил противостоять чахотке и близящемуся концу. Завтра он может доложить своему господину, что «тайного сокровища», всех этих одинарных и двойных дукатов, розеноблей и дублонов остается ждать не более двух-трех недель. И вовсе не половина, а все, что оставит еврей Мейзл в деньгах и имуществе, должно было по плану Филиппа Ланга достаться императору. Ибо лев и царь не делятся ни с кем.

Мейзлу же он сказал:

— Мы должны радоваться, что живем в такие времена, когда врачи сделали множество великолепных изобретений, которые они умеют применять нам на благо.

— Да, это хорошо, – согласился Мейзл. – Но я не прибегаю к помощи врачей. Мне и так становится лучше день ото дня!

— О, это доброе известие! Я с радостью доложу об этом всемилостивому господину, – заявил Филипп Ланг. – Мой высочайший господин строго-настрого наказывал мне предостеречь вас, дабы вы берегли свое здоровье и лечились всеми возможными средствами.

— Что ж, из почтения к повелению Его Величества я сделаю это, – согласился Мейзл. – Да умножит Господь мира жизнь, славу и благополучие Его Величества!

Затем, покончив с любезностями и этикетом, они перешли к деловому обсуждению.

Около полуночи, когда после долгих переговоров партнеры пришли к согласию, Мендл принес вино, холодные пирожки и горячие, испеченные в оливковом масле миндальные лепешки, которые он только что получил из кондитерской. От души выпивая и закусывая, Филипп Ланг рассказывал о событиях и обычаях при императорском дворе, где так часто происходят удивительные вещи. Например, он поведал о том, что камердинер барон Пальфи держит особого слугу, который всякий раз, как барон бывает рассержен, обязан вместо него ругаться самой грязной площадной бранью, ибо сам он чересчур богобоязнен. О том, что испанский посланник дон Бальтазар де Цунига каждую неделю обманывает свою молодую и прелестную жену с новой любовницей, но при этом никогда не затевает интрижек с женщинами по имени Мария, так как боится прогневить Богородицу. О том, что Мартин Руланд и итальянец ди Джордже, ученые господа при дворе императора, один из которых строит вечный двигатель, а другой шлифует параболические зеркала, вечно вздорят между собою, потому что каждый подозревает, будто другой получает тайком более высокое вознаграждение за свои заслуги. Стоит им столкнуться нос к носу, как они начинают присваивать друг другу больше почетных титулов, чем существует букв в немецком и итальянском алфавитах. Один рычит: «Обманщик! Ганс-дурак! Пес рваный! Козел ублюдочный!» – а другой орет: «Birlone! Furfonte! Mescalzone! Furbo!»^[75], и это притом, что император обоим должен жалованье не за один год. А молодой граф Хевенхюллер, лейтенант конной гвардии императора, вернулся с турецкой войны с сабельным шрамом поперек шеи. Удар клинка пересек ему сухожилие, так что ему приходится носить для поддержки головы серебряный ошейник, называемый бандажом. И вот однажды, когда он за офицерским столом пожаловался на плохие времена, дороговизну и на то, что ему вечно не хватает денег для интимных развлечений, его визави, капитан арбалетчиков, предложил: «А ты заложи свой ошейник, дурень, вот тебе и будет на что сбегать к своей курвочке!» Ну, тут и пошла потасовка – вплоть до сабель!