Книга Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом, страница 179 – Лео Перуц

После вечернего супа Мендл принес ему отвар из алтея, примулы и льняного семени, ибо чахотка, которой Мордехай страдал уже несколько лет, после периода обманчивого затишья вновь атаковала его тело: его мучали жар и кашель, повторявшиеся с короткими интервалами, а иногда эти приступы становились такими сильными, что у него темнело в глазах.

Прихлебывая маленькими глотками настой из трав, он просматривал том дона Исаака Абарбанеля «Взоры Бога». Но сколько он ни старался, ему никак не удавалось сосредоточиться и уследить за ходом мысли знаменитого богослова. Порою ему не давался смысл элементарных фраз, и наконец, утомленный и разочарованный, он отложил книгу и предался размышлениям, которые неизменно осаждали его в часы одиночества: «Если бы только Бог подарил мне сына! Если бы у меня был сын, который наследует мой мир, я бы научил его мудрости и наукам; он стал бы как гранатовое яблоко, исполненное знаний! Ему бы не составило труда понимать книгу Абарбанеля. Толкователем темных изречений стал бы он, дыхание его уст несло бы знание и веру. Но Бог не пожелал этого. И я сойду в могилу бездетным, и мое добро достанется чужим… Неужто в планы высшего промысла входило сделать меня несчастным для того, чтобы основать счастье другого человека? Кто знает это? Кто скажет мне? Справедливость Божия темна, подобно глубинам морским…»

Он поднялся на ноги. Думы его шли старой, проторенной дорогой: от нерожденного сына они возвращались к давно уже умершей жене. Из стоявшего на столе ларца он достал шкатулку розового дерева, где хранилось то, что было ему дороже всего на свете с тех пор, как жена ушла в вечность. Не много чего там было: в основном мелочи, малые вещички. Пестрые птичьи перья, выцветшая шелковая лента, игральные карты, которых касались ее руки, увядшие лепестки розы, рассыпавшиеся в пыль, стоило их тронуть, серебряный ножичек с отломленным концом, похожий на человеческую кисть камень с прожилками, топазовый шарик, стеклянная бусина и еще нечто похожее на засохшее крыло бабочки… Мордехай задумчиво разглядывал все это – не один год прошел с тех пор, как он открывал шкатулку в последний раз. Потом он вздохнул, закрыл ее и убрал в ларец. Содержимое шкатулки казалось ему таким же непонятным, как и темные, таинственные фразы дона Исаака Абарбанеля.

— Он так решил, и это должно было случиться, – говорил он себе. – Он взял ее в обитель вечного счастья. А меня… Много желаний и замыслов в сердцах людей, но сбываются только решения Бога. Мы мирно сидели с нею за ужином, и, как во все другие дни, я произнес благословение над хлебом. Она подавала мне еду, а ночью… Кого звала она в смертной муке, кто должен был ей помочь? Чужой мужчина с христианским именем Рудольф… Всего один раз она видела римского императора. Тогда Рудольф II только что взошел на престол и приехал в еврейский город. Его встречали старейшины и советники, звучали трубы, а высокий рабби со свитком Торы в руках произносил приветственную речь. Но ее голос, этот крик в последний миг жизни: «Рудольфе, помоги!» Он ли это был, кого она так звала? Или кто-то другой, о ком я ничего не знаю? Горе мне, теперь я уже никогда не узнаю!..

Его сотряс кашель, и он прижал ко рту платок. В этот же момент дверь отворилась, и озабоченный Мендл просунул голову внутрь. Мордехай махнул рукой, показывая, что он в полном порядке и ему ничего не нужно.