Книга Снег Святого Петра. Ночи под каменным мостом, страница 166 – Лео Перуц

— Я думаю, там происходит нечто любопытное, – сказал Коппель, заглянув в окошко. – Я вижу свечи, слышу голоса и всякие звуки, а людей ни одной живой души не видать… А вот кто-то кашляет – точь-в-точь как покойный пекарь Нефтель Гутман, которого вынесли в прошлом году на кладбище…

— Да помянет он нас добром! – дрожа всем телом, шепнул Екеле. – Значит, он и там, в вечной жизни, кашляет. А разрешают ли ему там печь пирожные? И, если да, то кто же их там ест? Коппель-Медведь, мне страшно. Говорю тебе, уйдем отсюда, здесь человеку нечего делать. Почему ты не хочешь меня слушать? У них тут свой праздник – зачем им мешать? Пойдем скорее! Становится холодно, и глоток водки из твоей кружки, будь она краденая или некраденая, пойдет нам обоим на пользу – согреемся перед тем, как лечь в постель.

— Я остаюсь, – возразил Коппель-Медведь, – хочу видеть, что из всего этого выйдет! Если боишься, иди один.

— Да ведь я за тебя боюсь! – застонал Екеле. – Я хочу, чтоб ты жил сотню лет, но ты же знаешь, что говорил врач и как у тебя со здоровьем. Вдруг они тебя позовут…

— За меня не трусь! – усмехнулся Коппель-Медведь. – Старый черепок иной раз живет дольше нового горшка. Да и что плохого в том, что я наконец освобожусь от тесноты и избавлюсь от нужды?

— Опять ты за свое! – испуганно и возмущенно вскричал Екеле. – Ты-то освободишься и избавишься, а что будет со мной, если я вдруг останусь без тебя, да еще надолго? Об этом ты подумал? Хороший же пример верности и братской любви ты мне показываешь!

— Тихо! – крикнул Коппель. – Они перестали петь. «Овину малькену» кончилось…

— Сейчас, – замирающим голосом пролепетал Екеле, – они начнут читать Тору… по вызову раввина…

И как только он сказал это, внизу, посреди невидимого собрания, прогремел голос:

— Шмайе, сын Симона! Вызываю тебя, Мясник.

— Тот, что держит мясную лавку на Иоахимовской, – поясняя, прозвучал другой, более высокий голос, словно затем, чтобы предостеречь вызываемых от путаницы.

— Шмайе, сын Симона! Ведь это же мясник Носек. Я его знаю, и ты тоже, – сказал Коппель-Медведь. – Он немного косоглазый, но очень честно торгует. Всегда точно отвешивает мясо, и у него ни разу не врали весы…

— Пойдем же отсюда! Я не хочу больше слышать ни одного имени! – взмолился Екеле.

— Сейчас он лежит в постели у себя в комнате, – раздумывал вслух Коппель. – Спит, наверно, и знать не знает, что о нем уже все решено и что он во власти ангела смерти. Завтра утром он встанет как ни в чем не бывало и займется своей работой. Пыль мы, дети человеческие, ангел Божий дунет – и нас уже нет. Как ты думаешь, мы должны сказать Шмайе Носеку, что мы тут услыхали, чтобы он был готов перейти из временного бытия в вечное?

— Нет, – решил Екеле, – этого нам нельзя, мы не уполномочены приносить такие вести. Да он бы нам и не поверил – сказал бы, что мы ослышались или что обманываем, хотим запугать его. Ведь человек устроен так, что и в худшей беде хочет обресть искру надежды. Пойдем же, Коппель, ведь я не перенесу, если они позовут тебя.

— Мендла, сына Исхиэля, вызываю я. Ювелира, – прогремел в это мгновение голос неведомого, который призывал к Торе.

— Который также покупает и продает жемчуга, поштучно и унциями, – уточнил другой голос. – У которого дом и магазинчик на Черной улице.