Книга От революционного восторга к…, страница 96 – Роман Путилов

Батальон потерял половину личного состава, восемнадцать убитых, да три десятка раненых, два десятка раненых австрийцев, наскоро перевязанных, попавшимися под руку тряпками, что остались лежать под охраной часовых на позициях батальона, так как место на телегах только для наших бойцов создавалось впечатление, что целых, без сильных ранений в батальоне не осталось. Ели бы в этот момент австрийцы навалились всей мощью — но на линии соприкосновения царило затишье, ни одного выстрела не раздавалось с сопредельной стороны. Эти две часа я потратил на составление отчетных документов, оставляющих кок какой-то след о проведенных на фронте двух дней. Больше всего времени ушло на составление акта об уничтожении, путём сжигания, аэродромного имущества, причем половину этого документа, составленного в двух экземплярах, занимало описание проведённого нами боя на подступах к аэродрому. В документ вошел и отчет о потерях — два моих сотрудника из пятерых, что в общем порыве поднялись из окопов, обратно в расположение ударного батальона не вернулись — один, Агапкин, был удит случайной пулей в самом начале атаки, его тело было захоронено в братской могиле. Второй же, ефрейтор в отставке Блохин был сражен австрийской шрапнелью уже на обратном пути и остался лежать в поле — сил хватило вынести с поля боя только раненых. Подпоручик Максимов обещал, что ночью, как стемнеет, в сторону нейтральной полосы будет выслана команда добровольцев, которая должна найти и принести для погребения еще семерых русских воинов, что остались там. Все это я отразил в своем письменном отчете.

Ссылаясь, как на свидетеле, на нижних чинов из числа аэродромной обслуги, я указал количество убитых и раненых нами австрийцев, руководствуясь принципом генералиссимуса Суворова — «пиши потери неприятеля побольше, чего их, басурман, жалеть».

Второй документ, заверенный рукой подпоручика Максимова представлял собой справку о нашем последнем бою, с указанием участников из состава моей партийной делегации, точного количество тел павших австрийцев, оставшихся лежать у наших позиций, а также раненых солдат неприятеля, сиречь — пленных.

И вот теперь, я, до крайности счастливый, что остался живой и не калекой, трясусь на краешке телеги, неспешно направляющейся в тыл.

Примерно через два часа неспешного телепания по узкому проселку, наш маленький караван съехал на обочину и остановился — навстречу нам, по дороге, в сторону, оставшейся за спиной, линии соприкосновения, по трое в ряд, шагала русская пехота. Судя по всему, бодро выбивая невесомую желтую пыль из галицийского глинозема, очередной батальон ударников, которым, командование затыкает очередной участок прорыва, стачивая один за другим самые верные и надежные части, пока линейная пехота и артиллерия митинговала и дискутировала на вечную тему — есть ли место подвигу или пора валить домой, братцы?

— Что, сильно австриец давит? — от строя свежего батальона к телегам подошли два прапорщика, молодые, лет сорок, не больше, на двоих, затянутые в новенькие ремни, с лучистыми глазами неофитов.

— Там, в пяти верстах, господа офицеры… — я махнул рукой в сторону, невидимого отсюда, фронта: — сегодня сотня «ударников» опрокинула австрийский батальон, заманив под кинжальный огонь пулемета в упор, а потом переколов в штыковой атаке, убив, примерно, половину вражеских стрелков. Если бы не эти твари не имели батарею, то наши бы погнали австрияков назад и восстановили линию фронта, только немного сил не хватило.