Книга До основанья, а затем…, страница 72 – Роман Путилов

— Это не волосатик, а товарищ Бодров, секретарь конференции анархистов-универсалистов.

— Рад знакомству, но остается вопрос, товарищи революционеры — какого хрена вы здесь забыли?

— Нам телефонировали наши товарищи и попросили помощи.

— Я не знаю о наличии каких-то товарищей. Я начальник народной милиции Адмиралтейской части Котов и сейчас мои бойцы добивают в этом доме остатки банды купца Носова Ильи Сергеевича.

— Мы не признаем вашу милицию…

— Друзья, от того, что вы меня не признаете я не исчезну.

— Гражданин офицер, мы требуем выдать наших товарищей. До остальных, как вы говорите бандитов, нам дела нет, но наших сторонников мы заберем, всех. — строго сказал мне волосатый Бодров.

— Ребята, мне все равно, анархист — максималист или центрист. Убивать людей нельзя. Там засели убийцы, и мы их всех отправим к генералу Духонину, если они не сдадутся.

— Ты не петушись тут, офицере. Там такая братва, что тебя…

— Морская душа, ты, судя по бескозырке с «Гангута»?

— И что?

— Что такое броня должен понимать?

— И что с того?

— Видишь у меня огневая точка к углу дома прижалась? Там броня такая, что только из пушки пробьешь, а вот «максим» вашу шантрапу перестреляет в один момент…

— Ах ты, сука! — моряк железной хваткой схватил меня за отвороты куртки и стал гнуть назад, так, что моя изломанная спина захрустела, и я взвыл от боли. Но морячок не успел обрадоваться своей победе, ствол моего браунинга ткнулся ему в скулу — то, что я ношу кобуру на заднице спасло мне жизнь.

— Замри!

По небритой щеке потекла струйка крови, но рычать и душить меня морячок перестал, тут же между нами вклинился узким телом товарищ Бодров:

— Афиноген, успокойся! Товарищ — это он уже ко мне: — Приношу прощение за несдержанность моего товарища — но вы должны понять, у товарища Афиногена последствия контузии…

— И что? У меня половина личного состава — кто без руки, кто без ноги, а контузий и просто дырок никто в них и не считал. И этих героев, жизнь положивших на алтарь Отечества…

— Они воевали за преступную власть, что являлась формой насилия гад народом….

— Тьфу на вас, придурки! Короче слушайте сюда, раз нормального языка не понимаете! — я махнул браунингом: — Эти, из вашей банды, как бы вы себя не называли, либо сейчас сдадутся, либо умрут. Вы если хоть шаг вперед сделаете, все здесь ляжете, у меня пулеметчик мастер, три года на фронте, в окопах воевал, а не в Гельсингфорсе отсиживался, он тебе любую букве из пулемета выведет, лучше и быстрее, чем пером. Поэтому либо валите отсюда, либо стойте и не рыпайтесь. Не хворайте.

Я пошел назад. В спину мне что-то истеричное орал псевдокунтуженный Афиноген, на котором повис «волосатик», а я шел и ждал выстрела в мою многострадальную спину.

— Что? — я не сразу понял, что мне крикнул товарищ Бодров.

— Мы требуем проведения открытого и честного революционного суда над нашими товарищами!

— Хорошо, будет им суд. Если живы останутся.

К моему приходу с третьего этажа эвакуировали двенадцать человек, в том числе шесть женщин и четырех детей возрастом от шести до четырнадцати лет. Сейчас эти люди сидели в одном из помещений первого этажа, среди разбитой посуды и пятен крови на полу и стенах и ждали своей дальнейшей судьбы.

— Скажите, а куда делись жильцы второго этажа?