Книга Княжество Семиречье, страница 111 – Роман Путилов

— Как можно, Олег Александрович! — возмутились офицеры: — Мы что, варвары какие-то!

Британские «варвары» на своем, подбитом, судне болтались севернее, в фарватере Обской губы, видимо спешно латая повреждения. Попытка неизвестных типов подойти на лодке к месту утопления новейшего морского орудия, была вчера вечером пресечена грозным окриком и выстрелом, стоящего на берегу, часового, после чего никаких приключений не случилось.

Капитан «Рюрика», чей корабль сегодня снялся с позиции и ушел на отдых, сидел в штабной палатке, как просватанный, купаясь в лучах всеобщего восхищения.

Пообещав награды по итогам компании, я дал команду нарисовать на борту «Рюрика» перечеркнутое изображение кораблика, чем вызвал гордость команды флагмана и жгучую зависть экипажей двух других кораблей. Ну а что? Врага в открытом и неравном бою победили? В бегство обратили? А то, что британский фрегат до сих пор не затонул, так в этом нет государственного интереса. Надо было бы — утопили.

За этими праздничными новостями я совсем забыл о неприятной новости, а именно о наличии ультиматума, время на ответ по которому, как оказалось –заканчивалось.

Неизвестный мне барон Уолфиш Георг Падингтон, в первых строках своего письма угрожал мне (ну, не мне, конечно, а некому командиру банды разбойников) различными судебными и внесудебными карами, после чего требовал выдать ему на расправу десяток моряков экипажа Рюрика', за нападение на корабль Его Величества, снятия сухопутной блокады, а также выплаты компенсации в размере пятидесяти тысяч рублей серебром.

Я задумался над несуразностью суммы — не уверен, что в моей столице, Покровске, единовременно, в моей казне находится такая сумма.

Странный какой-то тип — его главная боевая единица болтается в паре миль севернее, очевидно, не рискуя приблизиться к моим крейсерам, а он еще грозится. Да я ему…

Тут я вспомнил, что представляют собой упрямые британцы и понял, что дело тут нечисто. Не были просвещённые мореплаватели ни трусами, ни глупцами. Да и слишком самоценными назвать их трудно. Гонор, конечно, был, но не глупый, а расчётливый.

В это время на границе лагеря прозвучал звук рожка, а через минуту полог палатки откинулся в сторону и на пороге замер испуганный часовой:

— Ваша светлость, там эти прибыли! Парле…

— Спасибо, возвращайся на пост. — кивнул я вояке и обратился к командиру полка Коробову: — Святослав Авдеевич, не сочтите за труд. Выйдите и сообщите этим, что великий князь Олег Александрович… изволит удить рыбу, и до завтрашнего полудня, даже ради британцев, беспокоить его никто не будет.

— Что, так и сказать? — засмущался офицер: — Неудобно как-то…Европейцы, все-таки…

— Ладно, Святослав Авдеевич, уговорил. — я поднялся с табурета: — Пойдем, пообщаемся с европейцами.

На границе лагеря, с любопытством оглядываясь по сторонам, стоял молодой человек в полувоенной форме, в сопровождении горниста и мужика с белым флагом.

Увидев меня, молодой человек приосанился, и нацепил на вытянутое, как у коня, лицо маску крайнего высокомерия.

— У вас готов ответ на письмо барона Уолфиша? — спросил он на неплохом русском.

— Юноша, а вы со своим бароном Уолфишем вообще кто такие будете? Под кем ходите, кого тут знаете?

— What? What did you say? — сбился посланец на родную мову.