Книга Сельский стражник, страница 36 – Роман Путилов

Как там у Толстого? «Все строят планы, и никто не знает, проживёт ли он до вечера». Вот и мой план начал срываться, даже толком не начавшись. Плащ-палатку пришлось свернуть, отчего я сразу стал мокрым, как невыжатая половая тряпка. Земля между грядками в огороде от воды стала настолько скользкая, что я чуть не стал на продольный шпагат, до боли потянув связки. Лестница ужасно скрипела и страшно раскачивалась под моим весом — если смуглый пацан лет десять мигом взбирался по ней, то мне было откровенно страшно. Казалось, что наскоро сбитая из двух жердин и семи перекладин лестница сейчас сложится под моим весом. В доме, куда я пытался проникнуть, слышимость была такой прекрасной, что мне казалось, что они просто обязаны услышать мои острожные шаги. В одном месте я неудачно приподнял голову и из-за всех сил врезался головой в ржавый гвоздь, торчащий из крыши во внутрь чердака. Я пару минут скрипел зубами от боли, после чего осторожно выглянул из слухового окна, к которому, с таким трудом, добрался. И тут я понял, что совершил большую ошибку. Кто, в своем уме, будет разговаривать под дождем и передавать участковому деньги? Да я даже не знаю, как тут сам процесс экспроприации происходит, ходит Кобоев по домам, или ему сразу за всех всю сумму выносят… Я попытался переползти, поискать щель в потолке, чтобы иметь возможность снимать происходящее внутри дома, но не особу преуспел. Слуховое окно, где я засел с камерой, располагалось над «холодной» верандой, и там я нашел маленькую щелочку, через которую с трудом мог рассмотреть кусочек пола. Вряд ли умная японская оптика сможет в таких условиях навести фокус.

Кобоев приехал около семи часов вечера, на своем «УАЗике», с исполосованной мордой. Поставив машину напротив дома, в котором я засел, он приоткрыл дверь, устало выставив ноги на подножку и закурил, изредка бросая ленивые взгляды на дорогу, ведущую от трассы и дом Магира-аги.

Первые фигурки, устало бредущих по дороге мигрантов я увидел примерно в половине восьмого вечера. Как я понял, члены эмигрантского клана работали в разных места и с работы подтягивались в разное время. Кто-то из мужчин сам подходил к участковому и отдавал ему деньги, кто-то старательно делал вид, что не видит вездехода, старательно обходил ее стороной, но бдительный Кобоев окликал «нарушителей конвенции», подзывал к себе и отнимал деньги. В любом случае, платили все. Прямо подо мной, на террасу дома, вышли две темноволосые молодки и, глядя на происходящее через окна, что-то взволнованно обсуждали на своем языке.

Все произошло неожиданно. Вот к машине, после окрика участкового, подошли три, мокрых, хоть выжимай, молодых мигранта, вот двое из них, безропотно, сунули участковому в руку мятые купюры — процесс передачи бесстрастно фиксировала японская камера, а вот с третьим вышла промашка. Третий мигрант, высокий худой парень, заспорил с участковым, и спор сразу перешел на повышенные тона. Кобоев ударил парня, и тот, нелепо взмахнув руками, упал в грязь, а после того, как с трудом поднялся, все и произошло.

Измазанный в жидкой глине парень бросился на участкового, прижимаясь к нему и хватая его за запястья, а те двое, что секунду назад стояли позади них, мокрые, жалкие и, казалось, безучастные ко всему, набросили на шею Кобоева какое-то полотенце и принялись душить его в четыре руки. Признаюсь, честно, я даже не сразу понял, что происходит — камера несколько секунд продолжала фиксировать сучащего ногами участкового, на котором повисли трое, не давая ему даже дотянуться до кобуры, торчащей из-под серой куртки.