Книга Начало, страница 13 – Роман Путилов

Всю обратную дорогу мы молчали. Родители, недоуменно переглянувшись, очевидно решили, что посещение кладбища не самым лучшим образом отразилось на психике подростка, также расспросами не донимали.

— Саша, спроси отца, что Феликс о своем детстве рассказывал, и вообще спроси….

— Папа, а пап, расскажи…

Из рассказов Феликса, в изложении моего внука, которого, как оказалось Николаем, выходило, что по семейному преданию я был командиром танкового батальона. Семья проживала в тылу, в военном городке возле поселка Ундур-хан, а я появлялся в лучшем случае раз в месяц. Однажды осенью сорок второго года моей жене Женечке пришло письмо о том, что я, будучи в нетрезвом состоянии, в компании гулящих женщин, в состоянии запоя, застрелился. Жене с двумя маленькими детьми перестали платить деньги по аттестату и выдавать паек, но так, как перемещение в Союз было запрещено, оставили в комнате при командирском общежитии. Очевидно, японцы заявили протест, так как убили меня формально на их территории, а мое многомудрое командование, боясь вызвать враждебные действия со стороны японцев, объявило меня алкашом- блядуном, по пьяни попершимся на сопредельную территорию. Представив себе в продуваемой ледяным ветром безлюдной степи уютное местечко с водкой и девочками, я мысленно криво улыбнулся, и стал слушать дальше заключения моей семьи.

Из милости, жене разрешили убирать помещения клуба и штаба, за это семью подкармливали с солдатской столовой. Так и жили, как и все, впроголодь, до тех пор, пока угроза вступления Японии в войну на стороне гитлеровцев не отступила. В сорок четвертом году, внезапно, без всяких объяснений, жене стали выплачивать содержание, как вдове погибшего офицера, а также выдавать положенный паек. Очевидно, что в сорок четвертом году военным властям СССР стало наплевать на мнение японцев, и я из алкаша-самоубийцы превратился в неизвестно кого.

— А потом дед Родно….

— Саша, кто это?

— Ринчинов Родно Ринчинович, он потом на прабабушке женился, и вывез ее в СССР.

— …дед Родно, который был начальником разведшколы, пытался узнать, что с отцом, но сказал, что ничего не получилось, ничего узнать не удалось.

Я вспомнил этого типа, он преподавал в разведшколе, когда я там учился, японский и маньчжурские языки. Этот бурят, как и я, был одним из немногих в этом заведении, кто носил на гимнастерке орден Красного знамени, только он щеголял голубыми авиационными петлицами и носил звание военинженер третьего ранга.

— Саша, а как этот Родно к детям относился, спроси отца.

— Это я тебе и сам могу сказать. Как к своим. У них с прабабушкой потом еще двое своих детей родились. Деда Феля только уехал в Город, а остальные в конце концов, после того, как дед Родно ушел в отставку, живут в Нижнем.

— Где?

— В Нижнем Новгороде.

— Это который Горький?

— Я не знаю, я старые названия плохо знаю.

— Понятно. — я надолго замолчал, думая свои невеселые мысли.

Саша не выдержал первый:

— Как мне теперь тебя называть?

— Зови дед.

— Ладно.

— А тебя?

— Внук.

В конце нашего пути, позади, за кормой машины, раздался заунывный вой сирен, машины впереди юрко прыснули в стороны, как плотва от хищной щуки. Наша машина также прижалась к обочине. Звук сирены быстро приближался, затем мимо, двигаясь по осевой разметке шоссе, пронеслись три белых автомобиля с красными проблесковыми огнями на крыше. Коротенькую колонну возглавлял огромный грузовик алого цвета, с металлическим отвалом на носу, каким железнодорожные поезда расчищают пути.