Книга Искатель, 2007 № 08, страница 54 – Журнал «Искатель», Виталий Прудченко, Евгений Прудченко, и др.

Немного терпения, мой друг. Момент, и я вас больше не задержу. Маленькая формальность в виде скромного обыска. Что это у вас за штучка такая железненькая на спине за поясом?

Изымаю пистолет и переправляю себе в карман. Встряхиваю Кебана. Он очень нежен и мил в таком состоянии. Правда, его слегка портят закатившиеся кверху глаза. И голова при потряхивании ведет себя несогласованно с ногами. А так парень ничего.

— Отдыхай! — отталкиваю Кебана, и он, перевалившись поясницей через перила крыльца, исчезает, махнув на прощание подошвами босоножек.

Дом внутри старый. Захожу. Скрипят половицы. Два коридора. Один — прямо, заканчивается окном, второй — направо, заканчивается комнатой.

Вынимаю пистолет, проверяю обойму, снимаю с предохранителя и ставлю палец на спусковой крючок. Я хочу жить, и если в мою сторону направят ствол, я буду стрелять.

Чуть приоткрываю одну из половинок застекленной двери и проскальзываю в комнату. Мне повезло. На диване в длинной ночной рубахе сидит очень толстый Барин и маленькими глоточками прихлебывает минеральную воду.

Заметив мой пистолет, он ставит недопитый бокал на журнальный столик, откидывается на спинку дивана, складывает на животе руки и ожидающе смотрит на меня.

Я теряюсь: слишком хорошо он держится. Я под дулом пистолета уже получил бы какую-нибудь нервную болезнь.

Барин чувствует мою растерянность. Его вынужденное молчаливое вопрошание сменяется снисходительной доброжелательностью. Набрасывается легкий контур улыбки. Но глаза продолжают ощупывать неизвестного гостя, вызывая неприятные ощущения на моем лице.

Мы бы еще полгода играли в эту картинную галерею — он смотрит на меня, я смотрю на него, — если бы я не успел зафиксировать, как дернулись его зрачки вправо, в сторону приотворенной половинки двойной двери. Насколько я понимаю, в ее остекленной части должен отражаться весь коридор за моей спиной.

Краем глаза, самой крайней из его долей, улавливаю в стекле смутный мираж какого-то движения. Делаю шаг влево, ставлю себя под защиту стены. И очень даже кстати — мимо меня пролетает, крутясь, некий тяжелый предмет, в котором я узнаю топорик Кебана с синей изолентой на рукоятке.

Прошелестев железной птицей, он попадает в раму окна. Проламывает ее. Теряет скорость. И, разбивая второе стекло, вываливается наружу. Я мгновенно представляю, что могло статься с моим затылком, мозгами и изысканной греческой переносицей. Это не три сопливых пятна на обоях.

Подымаю пистолет и, поддерживая его левой рукой, направляю на Барина:

— Если твои болваны начнут суетиться, то кто-кто, а ты свой свинец получишь.

— Я, естественно, этого не хочу, — соглашается Барин.

— Тогда объясни им, что у нас мирные переговоры в дружеской обстановке.

Он поворачивает голову:

— Кебан, ты слышал?

В ответ раздался сдавленный голос Кебана:

— Я порежу этого гада, как «Любительскую» колбасу.

— Это значит, такими ровными, аккуратными и не очень толстыми кружочками, — с готовностью экскурсовода разъяснил мне Барин, а в сторону двери громко сказал: — Потом, Кебан, ты сделаешь все, что будет нужно. А сейчас я должен поговорить с ним сам. Ты понял?

Кебан не ответил, но, видимо, понял и успокоился. Затих.

Барин направил свои ясные глаза на меня.

— Нормально?

— Вполне.