Книга Княжна Разумовская. Спасти Императора, страница 23 – Виктория Богачева

И вскоре я поняла, что уже не просто прислушиваюсь, а внимательно слушаю, стараясь не пропустить ни слова.

Гром грянул неожиданно. Лакей распахнул высокие, тяжелые двери и громко, почтительно объявил.

— Их Сиятельство князь Хованский!

Резкий вздох раздражения вырвался из груди. Услышав, Кира Кирилловна бросила на меня укоризненный взгляд.

Глава 10.

Мой жених — это слово скрипело на зубах — вошел и поприветствовал всех учтивым, изящным полупоклоном. Вместо черного суконного фрака и рубашки с туго накрахмаленной грудью, которые носили почти все присутствующие мужчины, князь Хованский прибыл в салон в мундире с золотыми эполетами. Ну, что за позерство!

Я отвернулась, тряхнув прической. Не хотела на него смотреть.

— Прошу простить за вид… я только из Собрания… — до меня донесся его грудной, рокочущий голос, и я фыркнула.

Подумаешь. Из Собрания.

Конечно же, он подошел оказать строго необходимое внимание семье своей нареченной: пришлось вставать и склонять голову, и подавать ему ладонь, которую он даже не поцеловал: лишь пощекотал воздух над кожей и опалил ее теплым дыханием.

— Как ваше здоровье, графиня? — отпустив мою руку, Хованский полностью переключил внимание на Киру Кирилловну.

Мне бы выдохнуть с облегчением, а я отчего-то почувствовала себя глупо. Наверное, повлияли и насмешливые взгляды, которыми меня обожгло со всех сторон. Подобное пренебрежение невестой не могло остаться незамеченным. И князь это знал. Не мог не знать.

Решив, что стоять рядом с ними столбом — это совсем унизительно, я опустилась обратно в кресло. Хованский не уходил нарочно, я была в этом уверена. Они с тетушкой успели обсудить здоровье и климат по нескольку раз, поговорили про возвращение моего отца — трижды! Даже когда темы себя исчерпали, он стоял возле кресла и дивана и мозолил мне глаза, а сам не смотрел в мою сторону.

К счастью, его вскоре отвлекли. Я задохнулась от горечи, когда увидела, кто.

Хозяйка вечера — Долли Тизенгаузен — усадила князя рядом с собой на низкий, тесный диванчик. Столь тесный, что они оказались друг к другу прижаты. Его бедро касалось складок ее платья. Женщина принялась о чем-то мило щебетать, активно жестикулируя руками. Она рассказывала что-то смешное. Она смеялась, и князь Хованский сдержанно улыбался.

Чертов диван стоял ровно напротив кресла, в котором я сидела, и я не знала, куда деть взгляд, чтобы не смотреть на них. В какую бы сторону я ни поворачивалась, всюду сталкивалась с чужими насмешками. Тонкими, умело замаскированными под улыбками, но такими же ядовитыми, как укус змеи.

Они ранили сильнее, чем мне бы хотелось. Сильнее, чем я ожидала.

Столь открытое пренебрежение было жестом. Было вызовом. Князь Хованский не мог не знать, что он творил. Он делал это сознательно. И все, кто собрался тем вечером в комнате, это прекрасно понимали.

Он надсмехался над своей невестой.

Наверное, княжна Варвара была не очень хорошим человеком, раз не нашлось ни одного доброго лица среди множества людей.

Ни одного сочувственного взгляда.

Лишь насмешки, насмешки, насмешки.

И сладкая улыбка Долли Тизенгаузен. И ее тонкое, изящное запястье, порхающее по эполетам и золотым пуговицам на мундире моего жениха. И его надменное, гордое, злое, красивое лицо.

Я принудила себя не смотреть в их сторону и решила отвлечься на бурную дискуссию, которая развернулась на соседних диванах. Обсуждали Францию: в 1866 году как раз шла эпоха Второй Империи, которая очень скоро — уже в 1870 — сменится Третьей Республикой.