Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 132 – Виктория Богачева

Я сама виновата. Задержала его, вздумала объясняться, заговорила о долге и своей благодарности. И получила в ответ признание. Хотелось зажмуриться и спрятать лицо в ладонях, но это было бы трусостью и слабостью, а я не приемлю ни первого, ни второго.

Я люблю вас.

За эти слова хотелось цепляться как за соломинку. Хотелось обнять их и прижать к груди, чтобы согрели сердце. Но следом за ними шло и другое признание. О невозможности мне быть в жизни Ростопчина, о его напрасной борьбе с самим собой...

Что делать с этим — я не знала.

Плечо заныло, напомнив о себе. Я с трудом перевела дыхание, накатившая дрожь прошлась по рукам, затронула раненое место. Кажется, я чуть сжалась — не от боли, нет. Оттого, что чувств было слишком много, и все они распирали грудную клетку.

Ростопчин смотрел, не отводя взгляда. А я смотрела на него будто впервые.

И не могла вымолвить ни слова.

Но чем дольше я молчала, тем напряженнее становился Александр Николаевич.

— Я не прошу у вас взаимности, — вскинулся он гордо, не выдержав. — Нет нужды подбирать мягкие слова.

— Я ничего не подбирала, — отозвалась я мгновенно. — Просто пыталась понять... почему же вы считаете все это, — неопределенный жест, указав на него и на себя, — невозможным?..

Его губы дрогнули. Секунда — и на лице мелькнуло что-то похожее на надежду, но она погасла так же быстро, как появилась, и вернулось прежнее напряжение и мрачность.

— Тогда скажите мне одно, — произнес он и подался вперед. — Только одно. Кто вы?

— Я не могу.

Ростопчин осекся, склонил голову, провел ладонью по лицу, будто хотел стереть все — и выражение, и чувства, и саму неловкость момента.

— Почему? — спросил требовательно и даже жестко, с обидой, которую безуспешно пытался скрыть.

— Потому что я не знаю! — я повысила голос и в это восклицание вложила все то, что накопилось в душе за три года: страх быть разоблаченной, страх, что меня поймают и осудят, необходимость контролировать каждый свой шаг, каждое слово и бесконечно врать, врать, врать...

Наверное, откровенный разговор с Варварой что-то сдвинул в моей душе, затронул тектоническую плиту. Прежде я и сама была застегнута на все пуговицы, предельно точно понимала, где заканчивалась граница допустимой близости, но теперь эти линии были стерты, и в груди словно прорвалась плотина из сдерживаемых чувств, стремлений, желаний...

Хотелось душевных разговоров и откровений, хотелось разделить с кем-то тяготы и горести, хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому я могла доверять.

— Что это значит?.. — вопрос Ростопчина вернул меня в реальность.

Он смотрел, прищурившись, но я не чувствовала ни его злости, ни раздражения. Только пристальный интерес.

— Потому что три года назад я очнулась на пороге лечебницы с пробитой головой, и я не помню, что предшествовало этому дню, — собравшись с силами, выпалила я одним духом.

И между нами повисла звенящая тишина. Прежде я не задумывалась о том, что молчание может быть таким острым, таким напряженным, таким всеобъемлющим. Куда-то исчезли все прочие звуки, шелест ветра в кронах деревьев, шум из особняка, обрывки чужих разговоров... Больше я не слышала их, потому что в ушах гулко стучало собственное сердце, и я, словно завороженная, до боли, до рези всматривалась в глаза, в лицо Ростопчина, пытаясь прочесть ответ на свой вопрос: поверит ли он мне?.. Или я все же идиотка, которая вздумала открывать душу не тому человеку?..