Книга Неугодная жена, или Книжная лавка госпожи попаданки, страница 41 – Леся Рысёнок

* * *

— Литара, что ты наделала? Ее вещи надо было или распродать по частям, чтобы следы вели в разные стороны, или утопить, чтобы не оставлять их вовсе, — выговаривала монахиня провинившейся товарке.

Карета, скрипнув от натуги, остановилась и монахини полезли наружу. Я, стараясь не шуметь, выглянула тоже. Служительницы бродили в траве, ища саквояж, который дурная, но сильная женщина вышвырнула вон.

Ну и чудненько, прогулка всем на пользу, особенно слугам божьим. Подумала и тоже покинула карету, пока кучер, воспользовавшись оказией, отошел до ветру.

А потом…

— Но! Пошли, залетные! — хлестнула я лошадей.

Неумело, да. Но эффективно. Кони рванули с места в галоп. Я чуть с козел не вылетела, чудом удержалась, зацепившись за фонарь. Только и успела, что глаза зажмурить, молясь.

Не знаю, какому богу служили те, что называют себя “сестрами тишины”, надеюсь не покровителю мёртвых, а я молилась всем остальным разом, чтобы не дали убиться. И еще немножко лошадям, чтобы они проявили благоразумие и привезли меня куда-нибудь в приличное место.

С другой стороны, дорога-то одна, куда-нибудь да вывезет. Да и лошадьми, к стыду своему я не знала, как править. В теории “но” — поехали, “тпру” — стоять, и поводья вместо руля. Но это в теории, а на практике лошади две, и я их, откровенно говоря, боялась. Вдруг они по-русски не понимают? Вон рванули, как бешенные.

“Зато монашки теперь нас точно не догонят”, — нашла я положительное в происходящем, когда разлепила таки глаза. Еще бы пальцы разжать, что вцепились в несчастный фонарь так, будто я собиралась отодрать его с корнями и винтами и с собой забрать. В хозяйстве все, конечно, пригодится, но надо брать контроль над ситуацией в свои руки.

Лошади между тем, успокоились и пошли размеренно. Некоторое время я даже любовалась видами. На Киуроне, судя по всему, сейчас конец лета — краски еще яркие, но поля частично убраны, а в деревьях едва-едва намечаются желтизна. Дорога была не асфальтированная, но и не совсем привычная грунтовка, она почти не пылила, и карета шла по ней хоть и поскрипывая, но довольно ровно, во всяком случае копчик я себе не отбила. Небо чистое и высокое, но солнце уже к закату катится, значит надо бы о ночлеге подумать, а у меня ни вещей, ни понимания, куда ехать. Не в монастырь же, на самом деле.

“Нет, хорошо, что случай подвернулся и я удрать смогла, жаль только, что деньги все в саквояже остались, — размышляла я. И тут пришла другая здравая мысль — а если монахини другой экипаж поймают и вдогонку бросятся?”

Вероятность такая есть. Вдруг дамам в рясах тут вообще не принято отказывать?

От кареты надо избавиться. “Эх, была не была”, — мысленно махнула я рукой, натянула поводья и крикнула:

— Стой!

Наверное, на киуронском. Потому что лошади меня поняли и остановились. Вот прямо таки взяли и встали, как вкопанные.

Узнать, как пахнет у них под хвостом я не успела только потому, что на козлах был бортик, предохраняющий возничего от полетов вперед. Но после внезапной остановки своенравных тварей ударилась я прилично. Так, что вдохнуть не сразу смогла.

С козел не спускалась, сползала попой вперед. Отцепилась от кареты, осмотрелась и расхохоталась. Мой саквояж! Задний фонарь спас его. Подошла, сняла с каретного светильника свое имущество и прижала его к груди. Я свободна и при деньгах!