Книга Венок тумана. Два сердца, страница 32 – Наталья Шнейдер

Или могла, а я просто хочу верить ей?

Пещера сузилась до хода, где мы могли поместиться только гуськом, но я все еще не выпускал ее ладошки, хоть это было глупо. Ход извивался, будто взбесившийся червяк. Первое время я высовывал голову за торчащие камни, исследуя, что там, за поворотом, но ничего не происходило, и я расслабился.

Как оказалось, зря, потому что, когда я завернул за очередной поворот, камень ушел из-под ног. Я взмахнул руками, выпустил ладошку Алеси.

И ухнул в болото.

Которому совершенно нечего было делать в пещере. Как и палящему солнцу.

Не знаю, каким чудом я сумел выползти на ближайшую кочку. Не знаю, сколько брел по лесу — редкому и чахлому, каким он бывает там, где вода слишком близко к корням. Похоже, тут тоже должно было быть болото, но сейчас солнце высушило его. А когда я наконец выбрался из леса, узнал место.

Как и тогда, земля растрескалась от суши. Как и тогда, трава больше походила на сено. Как и тогда, из деревни доносилось пение.

Я прибавил шагу, потом побежал, надеясь, что в этот раз успею.

Миновал ряды столбов, на которых под крышей стояли горшки с прахом умерших, охранявших деревню. Плохо охраняли, если допустили, чтобы в ней творилось такое непотребство.

Как и тогда, местные не обращали на меня внимания: им было не до того. Из дома вывели мальчика — возраста Матвея, наверное. Он доверчиво шел за женщиной, очень на него похожей, видимо, матерью, и у меня на миг потемнело в глазах. А потом я побежал. Та деревня долго снилась мне в кошмарах, так что дом ведьмы я нашел быстро. И, не тратя время на разговоры, сделал то, о чем мечтал все это время.

Зарезал ее ее же жертвенным ножом.

Толпа остановилась, когда я вырос в воротах.

— Расходитесь по домам, — велел я. — Жертвы сегодня не будет.

Оставалось только достать зеркало да вызвать братьев по ордену. А порку я как-нибудь переживу.

Казалось, я только моргнул — но снова стоял на краю деревни.

Точнее, деревни не было.

Были обугленные печи, торчавшие из обломков. Рядом с мертвым же лесом, вспыхнувшим, как сухая солома. Отчего — кто сейчас скажет.

Я бродил между обгоревших домов, пытаясь найти хоть один уцелевший. Ничего. Пахло гарью — но не той сырой, затхлой гарью, которая бывает, когда пожар заливают водой или потом на пепелище проливается дождь. Засуха не ушла из этого места. Засуха превратила деревню в пепел. Уцелел ли хоть кто-то, и что с ним сталось?

Я моргнул.

Не было пепелища. Дома стояли как раньше. Только не слышно было ни мычания коров, ни кудахтанья кур. Ни детских голосов. Я шел по пустой улице, и местным не было до меня дела. Им вообще ни до чего не было дела — шатающимся скелетам, лишь отдаленно напоминающим людей. Пустые колодцы. И дом ведьмы пустой. У штакетника в землю уходил осиновый кол. Известно же, что ведьм, даже после сожжения, следует не оставлять среди других пращуров охранять живых, а, закопав в землю, проткнуть прах колом. Чтобы после смерти не вредила.

Я выругался. Нет! Не может быть оправдания убийству ребенка! Должен быть выход!

Моргнул. А когда снова открыл глаза, все вокруг показалось выше, чем обычно. И мир будто выцвел. Я долго глядел на свои — теперь уже не свои руки. Руки женщины, привыкшей копаться в земле. Ныла поясница и колени. Попытался вспомнить, сколько лет было ведьме, и не смог. Солнце и ветер быстро старят крестьянские лица, но, когда они выдубят кожу до черноты, те словно застывают до самой смерти. Ведьме могло быть и тридцать, и шестьдесят.