Книга Дарители, страница 223 – Мария Барышева

— За меня не беспокойся.

— Славочка, милый мой, как хорошо, что ты здесь, со мной, — прошептала Наташа ему в ухо, касаясь его губами. — Люби меня… люби сейчас, пока это еще я.

Кровать оказалась слишком далеко, и на этот раз они прекрасно обошлись без нее. Слава не обращал внимания на хруст бумаги, сминавшейся под их сплетшимися телами, Наташа же совершенно забыла о ней, и только потом, когда она, еще дрожа, целовала его — уже устало, уже в легком сладком полусне, Слава чуть повернул голову и только сейчас заметил, что они лежат на груде бумаг — весь пол комнаты был устлан изрисованными и чистыми, скомканными и гладкими бумажными листами, словно ковром; они валялись на тумбочке, на шкафу и под кроватью — они были везде.

— Наташ… что это такое?

Он подтянул к себе один из смятых листов. Короткие, какие-то суматошные черные штрихи складывались в лицо, казавшееся тенью, странной туманной дымкой, расплывчатой и далекой, кроме того…Слава даже не сразу смог подобрать определение… это лицо словно было вывернуто наизнанку, как будто рисовавший смотрел на человека не снаружи, а… изнутри? Вот шея, плечи, руки, дорогие украшения, старинное платье с пышными рукавами, рюшками по краю глубокого декольте, кружевом, камея, приколотая к левой стороне груди — все это было выпуклым, четким, но будто нарисованным много позже, точно художник с натуры рисовал только лицо, а все остальное просто домыслил. Лицо было лишено всяких эмоций и казалось неживым, как отпечаток пальца. Женщина — незнакомая, немолодая и некрасивая.

— Что это? — повторил Слава, повернувшись. Лицо Наташи дернулось, потом она резко встала, отошла к кровати, забралась на нее и до подбородка натянула на себя простыню, глядя на бурю за окном.

— Если б я знала, что ты придешь сюда, я бы все спрятала, — тихо сказала она. — Впрочем, наверное, все равно пришлось бы тебе это показать.

— Но кто это?

— Я не знаю. Правда, не знаю. Знаю только одно — наверное, она жила очень, очень давно, — Наташа перекинула волосы на плечо и начала рассеянно заплетать их в косу. — Ты посмотри все… а потом поговорим.

Слава мрачно кивнул и начал перебирать листы. Вскоре он понял, что портретов не так уж много — некоторые повторялись по несколько раз, некоторые были не закончены, часто и вовсе попадались какие-то странные пейзажи, натюрморты, рисунки одиночных предметов — они не были живыми, как те картины, но от взгляда на них почему-то бросало в дрожь и появлялось непонятное чувство гадливости. В конце концов, он перестал внимательно рассматривать каждый рисунок, а вначале быстро разложил все листы на две стопки и одну отодвинул, а вторую, с портретами, снова начал перебирать. Лица, лица… все те же туманные неживые дымки… а потом Слава вздрогнул. Несмотря на расплывчатость и странный? ракурс, сходство прослеживалось определенно — с листа на него безжизненно смотрел Григорий Измайлов. Сразу, как наяву, в памяти всплыло ночное бегство из курортного поселка — одно из тех воспоминаний, от которого очень бы хотелось избавиться навсегда. Нахмурившись, он отложил портрет в сторону и взял следующий, потом еще один. Незнакомый, незнакомый… а вот опять — на этот раз Света Матейко. А потом Борька Ковальчук. Мотнув головой, он снова начал раскладывать рисунки на две стопки. В одну летели незнакомцы, на которых он почти не смотрел, в другую… Все «жрецы». Костя Лешко. Люди с курорта, имена и лица которых уже большей частью стерлись из памяти, — клиенты, которые ушли и больше не возвращались.