Книга Пляска в степи, страница 104 – Виктория Богачева

Звениславка судорожно втянула носом воздух, чтобы не разрыдаться, и с ужасом почувствовала, как рядом дернулся князь. Ей-то казалось, что она уже выплакала все слезы за последние седмицы, но, видно, нет.

Накануне она сдерживалась изо всех силенок. Какому мужу придется по сердцу зареванная девка с опухшими, покрасневшими глазами и носом? Вот Звениславка и крепилась, хоть и было ей страшно — жуть. Ни одной знакомой женщины не оказалось подле нее в день свадьбы. Некому дать совет, некому помочь расплести косы, некому попарить в бане, некому погладить по голове перепуганное дитя.

Тетку убили северные разбойники в пути. Сколько же страха Звениславка тогда натерпелась! Она и боли-то сперва не чувствовала оттого, что испужалась сильно. Как помыслила, что сволокут ее подальше от их лагеря да снасильничают. Уж лучше пущай бы сразу прибили! Спас ее дядька Крут, и не иначе подсобил ему в том сам Перун. Неведомо как выстоял толком не окрепший воевода супротив молодого, голодного до крови да злого наемника. Но он сдюжил и отбил Звениславку, и отделалась она токмо синяками, ссадинами да порезами. Хоть и жуткими на вид!

Она тихонько-тихонько вздохнула. Тетка мертва, и словно испарилась куда-то знахарка Зима, как токмо въехали они в ворота ладожского терема. По правде, Звениславка не видала ее в тот день с самого утра, еще когда они только снялись с разбитого на ночь лагеря. Но все, глупенькая, чаяла, что госпожа Зима объявится, скажет ей доброе слово, поможет и советом, и делом.

Стала Звениславка женой вдалеке от родного терема, вдалеке от тех, кого называла своей семьей. Из знакомых лиц токмо девчонка Устинья да воевода Храбр с сыном и кметями. Но Устя совсем еще несмышленыш, а дружинники — мужчины. Вот и подсобляли Звениславке приставленная князем одноглазая девка, пугающая и угрюмая, да прежняя княгиня, сосланная после смерти старого князя в далекий надел.

Но когда вечером Звениславка следом за мужем вошла в клеть, оказалось, что все в ней уже устроено. Лежали у основания высокого дощатого настила снопы пшеницы, воткнуты были по углам стрелы, а на них — по сороку<footnote>Со́рок — древнерусская единица счёта звериных шкур. В меховой торговле века счёт соболей вели, как правило, сороками, реже парами</footnote> соболей. Ложе укрыто куньими одеялами, на лавке вдоль стены — калачи, печеная птица и питейный мед. Остатки их вечерней трапезы и нынче манили оголодавшую Звениславку запахами. От страха вчера она и не ела толком ничего, лишь ночью с князем отломила кусочек утки да краюху калача.

Даже ее новая, красная рубаха, каких не носят девки, лежала сложенная на другой лавке прямо у двери в клеть. Там же у двери князь положил на землю свой меч, острием ровнехонько напротив входа — оберегать от всего дурного и злого.

Звениславка прикрыла глаза и, не сдержавшись, вновь вздохнула. Вчера она стала княгиней чужого княжества в незнакомом тереме. Дома все было просто и понятно. Здесь же… она ничего и никого не знала. Вчера ее водили по терему едва ли не под руки, быстро-быстро попариться в бане — и тотчас обратно. Она уже ведала, что у князя есть две дочери, но не видела их и краем глаза. Не особо-то ее выпускали одну из горниц накануне. И пугающая, одноглазая дева-воительница неотлучно следовала за ней, дыша в спину, а то и вовсе придерживая за локоть, коли Звениславке хотелось свернуть с намеченного пути.