Книга Цветы и тени, страница 13 – Марта Трапная

Через год я уже не вспоминал о ней каждый день. Так, иногда, редко. Перед сном. И стоило мне поймать себя на мыслях об этой девушке, как я тут же заставлял себя подумать о другом. У меня было полно дел.

Я говорю так — полно дел, как будто все знают, какие у меня дела, но на самом деле я имел крайне смутное представление о том, чем занимается правитель, пока не оказался на его месте. Это очень утомительно. Войны, сражения? Забудьте! Роскошные балы, приемы в честь послов? Забудьте! Это горы писем, бумаг и приказов. Это отчеты по самым разным поводам и иногда даже без повода. Это миллион вопросов, которые надо решить, которые никто не знает, как решить, и поэтому ответственность на себя должен взять принц. Это сотни споров, в которых зачастую нет виноватых, а еще чаще — нет правых. И кто-то должен рассудить эти споры. И этот кто-то — снова я, несчастный принц. Я должен был в один момент научиться разбираться в экономике, обороне, науке, целительстве, миграции и сотне других вопросов.

Увы, от того, что мой зад сидел на королевском троне, знаний в моей голове не прибавлялось. Да и думала она как голова воина.

Я начал уставать. Сначала я думал: ничего страшного. Это с непривычки. Тяжело менять то, чему я учился всю жизнь, на совсем другую жизнь. Я думал, втянусь. Пойму, каких знаний не хватает. Поучусь. Освоюсь. Справлюсь. Ведь не просто так меня избрал Совет Старейшин. Значит, есть во мне что-то такое… нечто такое… Кроме фамилии.

Но с каждым утром мне становилось тоскливее. Мой наглый незнакомец, который верховодил во время церемонии и пару дней после, куда-то скрылся, приказав перед тем перекрасить желтый кабинет и сделать из него комнату для созерцаний. Уж не знаю, что он там собирался созерцать, а лично мне было некогда туда зайти. Возможно, кстати, комната получилось неплохо.

Однажды утром я открыл глаза и посмотрел в окно. Шел дождь. Окно рядом с моей кроватью всегда было без портьер, я любил просыпаться и смотреть на небо.

Дождь — редкость для этого времени года в Эстрельме. В то утро я даже сразу не понял, что это дождь — небо было низким, с бугристыми тучами цвета мокрой серой глины. И в первый момент я подумал, что умер и меня похоронили. И я сейчас лежу под грудой мокрой земли и никто не знает, что на самом деле я живой. Прошло мгновенье, и я понял, что я в своей постели, но живым я себя не почувствовал. И вот тогда я осознал, что дело действительно плохо. Очень, очень плохо.

Мне не хотелось ни вставать, ни завтракать, ни плавать. Мне не хотелось даже шевелиться. Если бы я мог, я бы перестал дышать. Я закрыл глаза. Конечно, я мог остаться в постели. Никто мне слова не скажет. Сегодня не было приемов, а все остальные дела могли ждать до завтра. Или до послезавтра. Или даже до следующего месяца. В этом, наверное, и было все дело. Я чувствовал себя… ненужным. Легко заменимым. Я не чувствовал в своих руках власти. Я не чувствовал, что делаю что-то, что могу сделать только я. Кто там хотел быть принцем у Ванеску? Кейталин? Может, вернуть его, посадить на трон, пусть посмотрит, каково это, а?

Хотя когда он мечтал о троне, едва ли он мечтал о горе бумаг, о приказах и судебных тяжбах между округами и провинциями. Интересно, а о чем он мечтал? Что он видел хорошего в том, чтобы быть принцем? Наверное, у него была какая-то идея, он хотел что-то сделать. Но, чего бы он ни хотел, мне это не подходило. Потому что я не любил заговоры, я не любил заговорщиков и мне не нравилась семья Ванеску.