Книга Красивый. Грешный. Безжалостный, страница 8 – Виктория Кузьмина

Колени стали ватными, ладони вспотели, пальцы онемели, словно кровь решила уйти куда-то поглубже, спрятаться. И мне хотелось крикнуть:можно я с тобой?!

Значит, он уже знает.

Значит, база уже отметила меня.

Значит, всё.

Я медленно убрала телефон обратно. Руки дрожали так, что я чуть не уронила его. Хотелось сесть прямо тут, на холодный пол, и просто закрыть лицо руками, как ребёнок. Но я не могла. Я никогда не могла себе позволить быть ребёнком.

Я повернулась и взглянула на дверь залитую солнечным светом.

Кисе стояла рядом и солнце в волосах, в глазах, в улыбке. Она была счастливая, обычная, живая. И от этого становилось ещё хуже, потому что между нами пролегала такая чёткая граница. Я подошла и обняла её.

Не знаю зачем.

Возможно, потому что в этот момент мне нужно было хотя бычто-тотёплое и человеческое. Возможно, потому что голова уже начала рисовать картинки, от которых подступала тошнота: отец, его руки, его голос, его «порядок», его «ты позоришь семью». Возможно, потому что мне казалось, что мы можем больше никогда не увидеться. Но отец не захочет терять государственную жилплощадь.

Опека надо мной принадлежала моей семье. Государственная защита как смешная бумажка, если дома у тебя не семья, а режим.

— Пошли в комнату? — осторожно спросила Кисе, подняв бровь. Я выдохнула и качнула головой отрицательно. Её голос стал тише, внимательнее. — Ты что, не пойдёшь в общагу?

Я выдавила улыбку. Она получилась кривой, как трещина.

— Нет… — тихо сказала я. — Мне нужно заехать домой.

Кисе поморщилась так, будто попробовала кислое.

— Отец звонил?

Я кивнула, а она фыркнула, надулась и крепче сжала меня в объятиях так, что у меня хрустнула спина.

— Ты меня извини конечно, я понимая семья все такое но не понимаю я этих людей. Честное слово. Злые они какие-то… — пробормотала она мне в плечо. — Мечтают сбагрить тебя какому-нибудь альфе, лишь бы снять с себя ответственность.

— Ой… — вырвалось у меня, когда она сжала сильнее.

Она тут же отстранилась и подмигнула, словно возвращая обратно свою обычную, дерзкую версию.

— Не грусти. Приезжай вечером в нашу комнату. Мы с тобой будем есть попкорн, запивать горячим шоколадом… и я даже куплю тебе маршмэллоу.

Маршмэллоу.

Моя маленькая слабость.

Я представила белые, мягкие кусочки, как они тают в какао, становятся липкими, сладкими. Представила — и почему-то стало больно. Потому что в этом было столько нормальности, столько подросткового «вечер с подругой», что от контраста резало внутри.

— Хорошо, — солгала я, потому что по-другому не умела. — Постараюсь.

Кисе схватила сумку и умчалась, напоследок махнув рукой. Её шаги быстро растворились в шуме улицы.

Я шла так, будто кто-то выключил внутри меня звук. Машины проезжали мимо, люди говорили, кто-то смеялся, но всё это доходило как сквозь толщу воды. Мысли в голове не складывались в слова. Не было даже привычного страха — он провалился куда-то глубоко, как камень в колодец.

Осталась пустота.

Только запястье пульсировало, напоминая:это не сон.

Дом стоял на окраине. Небольшой, аккуратный, с узким двором и забором, который отец всегда красил сам, потому что «чужие руки всё портят». Окна смотрели на улицу равнодушно, как глаза человека, который всё решил заранее.

И на пороге уже ждал отец.