Книга Илька из Закустовки, страница 113 – Анна Леденцовская

— Я не девушка, я русалка! — Ульяша возмущенно закрутила хвостом, на который моментально намотался подол, оставив лишь кончик плавника. — Кто придумал на меня это напялить?

— Марья просила что-нибудь приличное. Все-таки студенты, а ты хуже иных демонесс выпячиваешься. Поликарпыч сказал, что в книге, где Лисовские про тебя вычитали, картинки есть с девушками, — ответила фея. — Могу еще царское платье, но боюсь, ты в нем на дереве не удержишься. Там рукава вон волочатся и мех, еще и расшито золотом и камнями, совсем несгибаемое, скорее всего, платье, как доспех какой.

Она продемонстрировала Ульяше рисунок из книги с жуткой старой каргой на троне. Карга была в богатом платье, шубе и короне и жевала пирог.

— Но там есть нормальная русалка, — попыталась все же качать права рыбохвостая дева. — Почему я не могу просто быть собой?

— Марья сказала — прилично! — скучающе повторила фея и повернулась к студентам, не желая продолжать прения: — А вы чего стоите? Пойдемте в дом, вас там заждались уже, стол накрыт.

Шуршегрема словно ветром сдуло туда, где у небольшой скалы виднелся симпатичный деревянный домик с резными наличниками и расписными ставеньками.

За ним, оставив надутую Ульяшу, подгоняемые Мальвой, отправились остальные.

— Ну Поликарпыч! — Сообразив, кто выдал цветочной фее совет про сарафан и кокошник, русалка, перебирая руками, начала спускаться с дуба. — Я тебе сейчас устрою приличную девушку! Ты у меня еще в кокошнике червяков не ел, карасья морда!

Шуршегрем страдал. Страдал стоически и абсолютно бесшумно, что было вовсе ему не свойственно. Обычно колючая нечисть за словом в карман не лезла, а свои возмущения или расстройства озвучивала громко, с визгами и претензиями. Сейчас у метаршигла имелись сразу два повода для огорчения, столько же претензий, и еще он был совершенно не в состоянии что-либо высказывать, а причиной служил большой кусок орочьей сладости, намертво склеивший ему пасть.

Вкусняшка называлась шаифарах и была куплена Марией Спиридоновной еще на летней ярмарке в Грослинделе по случаю. Женщине она напомнила по виду что-то среднее между арахисовыми козинаками и нугой, которые Марья в свое время очень любила. Не учла комендант некромантского общежития только одного: этот шаифарах надо было есть свежим, тогда он слегка тянулся, таял на языке и похрустывал на зубах кусочками арахиса, оставляя деликатно сладкое карамельно-молочное послевкусие с орехово-фруктовой ноткой.

Зато полежавший шаифарах несомненно являлся мечтой стоматолога: вязкий и липкий, тугой, как старые ириски, он цементом намертво склеивал челюсти и зубы. Все, что оставалось несчастному, это пытаться рассосать во рту ставший приторно-сладким, с ярко выраженным вкусом вяленых фруктов и жженого сахара коварный продукт, завезенный караванщиками.

Разумеется, к столу это залежавшееся чудо-блюдо никто подавать не собирался, кусок шаифараха лежал на тарелочке, стоящей на низеньком подоконнике в кухне, соседствуя с цветочным горшком, и представлял собой приманку. Приманка предназначалась для насекомых, которые даже в лучшем из миров могут допечь кого угодно своей назойливостью и жужжанием, и прекрасно справлялась со своим предназначением. Насекомые летели на сладкий запах, а магическая родственница пеларгонии в цветочном горшке метко ловила их длинными и липкими, как язык ящерицы, усиками, выстреливающими из соцветий. Они отправляли добычу в специальные воронки под нижними листьями, торчавшие из основания ствола, где крылатые паразиты под действием растительных соков распадались на питательные вещества.