Книга Голос извне, страница 217 – Саяна Кошкина

Лицо Ильхома смягчилось. Он наклонился, быстро и влажно поцеловал меня в губы.

— Люблю, — прошептал он мне в губы. Потом сжал мою ладонь в своей так крепко, что косточки захрустели. — Идём. Пора на бой.

Гросс распахнул дверь. На нас обрушился шум — сотни голосов, гул, вспышки. Я увидела переполненный зал, полный чужих, любопытных лиц. И где-то там, среди них, должен был быть и он — Саратеш.

Юлия

— Она жива! Эта земная тварь жива! — на трибуне напротив стоял Фолеб Боргес. Его некогда безупречный вид сильно изменился. Лицо землистое, под глазами чёрные, провалившиеся тени, на скуле цвел сине-багровый синяк. Дорогая одежда висела на нём мятым мешком. Он выглядел не как наследник могущественного клана, а как загнанный в угол зверь. Рядом с ним суетился, по-видимому, адвокат — статный кхарец с каменным лицом, но даже он не мог скрыть нервного подрагивания пальцев на панели своего комма.

Я оторвала взгляд от обвиняемого и осмотрела зал. Это было большое круглое пространство из темного камня. Высокий купол уходил в темноту, его поддерживали массивные колонны, испещрённые выцветшими барельефами. Четыре трибуны из тёмного, почти чёрного дерева, похожего на морёный дуб, были расставлены в разных частях, образуя крест. Искусственное освещение лилось холодными, резкими лучами из скрытых ниш, отбрасывая длинные, искажённые тени и делая лица похожими на маски.

Три трибуны были заняты: наша, где должны были сидеть я и Гросс; та, где метался Боргес; и главная — возвышающаяся, где восседал седой кхарец в строгом бордовом кителе с серебряными застёжками и нашивками в виде шестеренок. Судья? Смотритель?

— Я ни в чём не виновен! Это провокация! — голос Боргеса срывался на визг. Ужас, холодный и липкий, пополз по моей спине. Вот он — наглядный пример того, о чём я твердила, когда не могла выбрать мужей по анкетам. На бумаге можно написать что угодно: «перспективный наследник», «образование в лучших академиях», «покровитель искусств». А за красивой обёрткой может скрываться чудовище. Избалованный, уверенный в своей безнаказанности социопат, для которого человеческая жизнь — досадная помеха на пути к желаемому «активу».

Ильхом провёл меня к нашей трибуне и усадил на жёсткий деревянный стул. Я кожей, каждой порой ощущала тяжесть сотен взглядов, впившихся в меня со всех сторон — с галёрки, заполненной до отказа, из-за колонн, из теней. Взгляды были разные: любопытные, оценивающие, враждебные, жалостливые. Я чувствовала себя не свидетельницей, а экспонатом на всеобщем обозрении.

Скорее бы это закончилось! Скорее в темноту, в тишину, куда угодно, только не сюда!

— Господин Гросс, — голос судьи прозвучал в наступившей тишине низко, раскатисто. — Ваша супруга, госпожа Юлия Соколова, как выяснилось, жива и, слава Богине, невредима. Вопрос к вам: знали ли вы об этом с самого начала? И если да, то каковы были мотивы сокрытия данного факта от Службы Безопасности и Суда Империи?

В его тоне не было ни капли обвинения. Только холодная, кристальная логика, требовавшая столь же кристального ответа.

Ильхом встал, его плечи расправились, осанка стала выправкой адмирала, представляющего доклад перед высшим командованием. Он слегка склонил голову в знак уважения к суду, его рука нашла мою и крепко сжала.