Книга Проклятье между нами, страница 92 – Ульяна Муратова

— Этого мне знать не дано, курсант. Я чем мог — помог. Остальное решай сам.

Подумав, Дервин сказал:

— У меня будет к вам только одна последняя просьба.

— Наглости тебе, конечно, не занимать. Чувствуется ваша порода Блайнеровская, — язвительно заметил жрец. — Ладно уж, давай свою просьбу… Раз уж полез в печь, неча удивляться, что вся рожа в саже вымазана будет.

Тридцать пятое октабриля. Полночь

Лиора Боллар

Поначалу я ужасно расстраивалась, а теперь — злилась.

На судьбу, на брата, на жреца, на свою до оскомины правильную сестрицу, которая вела себя так, будто ничего не случилось, но особенно сильно — на себя и на Дервина.

Природу этой злости внятно я объяснить себе не могла, однако она вибрировала внутри меня и не давала покоя.

Дервин!

Вот зачем он полез? И почему больше не лезет? Вот она я, сижу в медблоке одна-одинёшенька, пишу уже пятую по счёту докладную на этого Харета — каждый раз всё более язвительную и желчную.

Обычно меня утешала мысль, что бывает и хуже. Как говорится, если не сравнивать себя с теми, кто плохо живёт, то они зря плохо живут.

Но сегодня не помогало ничего, и даже подаренные конфеты казались приторно-мерзкими на вкус, а аппетит совершенно пропал после посещения столовой, и дело вовсе не в еде.

Понятно, что родственники Дидала будут винить Дервина в катастрофе — за штурвалом же был именно он, а на пилоте всегда лежит ответственность за всех пассажиров. Но душу эти обвинения бередили так, что хотелось кричать и швыряться посудой. Если бы не присутствие Уны, я бы, наверное, сорвалась. Однако сестра до боли сжимала мою руку, не позволяя терять самоконтроль. А от слов Дервина «Возможно, действительно было бы лучше, если бы сдох я. Но Геста распорядилась иначе» веяло какой-то запредельной опустошённостью, и мне до ужаса хотелось пойти и поговорить с ним об этом. Убедить, что он не виноват в случившемся. Я же всё видела, я-то знаю! Он ничего не мог предпринять! Просто так ужасно сложились обстоятельства…

Вот только я уже пообещала и себе, и Уне, что буду держаться от Дервина подальше, и теперь разрывалась на части. Как ни поступишь — всё равно получится неправильно!

Уна с Аделью куда-то ушли, и чуяло сердце, что разговаривать они будут обо мне!

Раздосадованная, я слонялась по медблоку. Оставаться на одном месте не было сил. Так и наворачивала круги: сначала вход, от него по левую руку защищённая арматурным каркасом маленькая спаленка с заложенным окном, где когда-то ночевала Адель, а теперь хранились припасы на случай вторжения кантрадов в штаб. Дальше — рабочий стол Адели, раковина, плита для готовки зелий, окно, выходящее в сторону припорошённых снегом ангаров, у стены напротив плиты и раковины — наши с Уной рабочие столы. Затем вход в палату, из неё — в ванную и операционную, причём все комнаты проходные на случай экстренных ситуаций. Выход из операционной ведёт обратно в приёмную, где помимо столов стоят три кушетки и шкафы с медикаментами. Вот и вся обстановка.

Командор Блайнер упоминал, что медблок переделали из покоев его предшественника. Раньше в маленькой спальне с примыкающей к ней крошечной ванной обитал адъютант, а операционная служила гардеробной. Сейчас в это сложно поверить, учитывая кафель, строгую белизну стен и общее ощущение стерильности, однако поводов сомневаться в словах командора не было. Зять не из тех, кто бросает их на ветер.