Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 53 – Ри Даль

— Мама, ну, в конце концов, мне же не выдали «жёлтый билет»**…

— Не смей! Не смей подобного произносить в этом доме! Господи, какое горе!..

В общем, ничего положительного в текущей ситуации Евдокия Ивановна не видела. Она и раньше проклинала мои интересы делами отца, но тогда Константин Аристархович был ещё жив и мог как-то повлиять. Сейчас же осталась совершенно беззащитной под этими атаками.

*Домами терпимости в то время называли бордели. Проституция была легализована, и подобные заведения прямо так и значились в документах. Это калька с французского «maison de tolérance» — «дом толерантности», но в русском варианте подчёркивали, что общество лишь «терпит» подобное зло.

**Жёлтый билет — это неофициальное название специального документа (официально — «заменительный билет» или «медицинский билет»), который выдавался в Российской империи с 1843 года женщинам, официально занимавшимся проституцией. Он был напечатан на жёлтой бумаге (отсюда и народное название), заменял обычный паспорт (паспорт изымали при регистрации) и служил одновременно: удостоверением личности, разрешением на занятие «древнейшей профессией», медицинской карточкой (с отметками о обязательных еженедельных или двухнедельных осмотрах у врача для контроля венерических заболеваний).

Однако, невзирая на все трудности, хлопоты и предрассудки, я знала, что не просто занимаюсь полезным делом (а дело моё и впрямь было полезным, хоть и мелким), я имею возможность физически и легально находиться на станции, следить за происходящим и потихоньку, незаметно для всех искать информацию, которая помогла бы в главной для меня сейчас миссии — разыскать убийцу моего отца.

Когда мы время от времени сталкивались с Прошкой, он каждый раз бросал на меня пугливые вопросительные взгляды, но я ничего не могла ему сообщить, просто хранила его тайну и тщательно наблюдала за всеми обитателями, кто хоть чем-то вызывал подозрения.

Вместе с инспектором мы ещё раз ходили на место происшествия, но уже ничего, конечно, не нашли. Потом повторно проверили бушлаты служащих, но также не выявили подозреваемых. Наши первоначальные зацепки ни к чему не приводили. Про этикетку от водки вообще промолчу — «Шустовъ» никто из рабочих не употреблял, сомневаюсь, что когда-либо пробовал. Да и подпиленный болт не говорил ни о чём, кроме того, что пили его намеренно, но кто и когда оставалось загадкой.

Я не теряла надежды. И в те моменты, когда большая часть служащих расходились по домам, улучала момент, чтобы изучить архивы отца — после него осталось много различной документации, в том числе его личные записи. Константин Аристархович часто делал пометки в собственных журналах. Я незаметно перетащила их к себе и методично изучала, ища подсказки. Вот и сейчас я снова склонилась над очередной записью, выискивая намёки, которые бы привели к распутыванию дела.

— Нашли что-нибудь? — раздался голос рядом, и я вздрогнула.

Так внимательно читала, что совершенно перестала следить, есть ли кто поблизости. Да и нечасто кто-то ко мне подходил, особенно — в такое время.

— Гавриил Модестович, — констатировала я, выдыхая от облегчения, — вы хотя бы сигнал какой подавайте, когда появляетесь.

Инспектор улыбнулся, пододвинул к моему столу стул и сел сбоку. Он тоже некоторое время глядел в заметки покойного начальника. Потом повернулся ко мне.