Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 102 – Ри Даль

— И вы — его самый надёжный продолжатель. Однако, лично по моим наблюдениям, вы превзошли своего родителя. Это делает ему огромную честь.

— Вы снова мне льстите...

— Нисколько, — остановил меня князь. — Я всегда апеллировал исключительно к фактам. Такой уж я человек, Пелагея Константиновна. Возможно, я несведущ в иных, более тонких вещах, но на логику свою и наблюдательность не жалуюсь.

— Несомненно, — кивнула я. — Тем не менее, вы ведь понимаете, насколько... неоднозначно такое решение.

Вяземский кивнул в ответ:

— Ровно то же самое сказали в министерстве. И всё же исключать экспертное мнение, коим является моё мнение, довольно сложно. Потому мне удалось убедить комиссию постановить данное временное решение до момента иного выбора. Ссылаясь на факты и особые заслуги, ваша кандидатура уже одобрена. Осталось последнее слово. За вами, Пелагея Константиновна.

Я снова взяла паузу, чтобы поразмыслить. Хотя... о чём тут было размышлять? Ведь я именно к тому и стремилась! А мне давался шанс. Правда... вновь ценой личного несчастья. Но что ж тут поделать — значит, такова судьба...

— Итак, ваш ответ, Пелагея Константиновна? — поторапливал Гавриил Модестович.

— Для меня будет великой честью и наивысшим признанием столь высокое доверие. Но боюсь...

— Не бойтесь, — прервал меня Вяземский. — Вы со всем справитесь. В вас я не сомневаюсь. И никогда не сомневался.

Мы остались сидеть неподвижно друг напротив друга. В тот момент сердце моё стучалось так громко, что, казалось, вся Тула слышит его биение. В глазах стояли слёзы, которым я не позволяла пролиться. А в голове пульсировала всего одна мысль: «История повторяется... История всегда повторяется... И никто из нас не в силах изменить её...».

— Пелагея Константиновна, — вполголоса проговорил Гавриил Модестович, когда эта тишина уже почти раздавила нас обоих, — меньше всего на свете я желаю говорить вам «Прощай».

— Но ведь именно так говорят, расставаясь, — тихо ответила я, из последних сил борясь со слезами.

— В том-то и дело, что расставаться с вами я не хочу.

— Вас ждут в Петербурге.

— И я не могу не поехать. Но вместе с тем я могу вернуться.

— Нет, — резко произнесла я и тут же отвернулась.

— Пелагея Константиновна, молю, услышьте меня, — настаивал Вяземский в то время, когда я уже вскочила со стула. Он бросился мне наперерез, когда я попыталась выскочить из его кабинета. Князь не дал мне этого сделать. — Пелагея, внемлите мне, заклинаю...

— Опять вы за своё... Пустите... — прошептала, давя рвущиеся наружу рыдания.

— Я вернусь, слышите? — заговор Гавриил Модестович с жаром. — Я вернусь к вам. Вернусь...

— Нет...

— Пелагея, одно лишь ваше слово, и я немедля вернусь, как только улажу все дела...

Я выскользнула из его рук, схватила за дверную ручку и бросила последнее, прежде чем уйти:

— Никогда не обещайте подобного, Гавриил Модестович. И прощайте.

Затем дверь хлопнула, а я бросилась вон из конторы, чтобы потом ещё долго бродить в одиночестве вдоль железнодорожного полотна подальше от чужих глаз и рыдать, рыдать, рыдать, оплакивая своё неизбывное горе...

Есть истории добрые и радостные, наполненные любовью и теплом.

А есть моя история — о жизни Полины Андреевны Красильниковой, которая прожила всю свою жизнь ради работы на железной дороге и там же закончила свои дни в прямом смысле слова, но затем каким-то чудом получила шанс на вторую жизнь в теле Пелагеи Константиновны Васильевой. И в этой своей уже новой жизни пошла всё тем же путём — также связала судьбу с железнодорожной станцией, отдала всю себя, позабыв о личном как о вторичном. Вот такой одноколейный путь вышел — в том же направлении, с теми же жертвами.