Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 207 – Юлий Люцифер

Эйлеру не привели в зал.

Я решила иначе.

Ее судьба должна была быть не публичной смертью, а долгой жизнью без доступа к чьей-либо роли.

Иногда это хуже.

К вечеру дворец стих.

Впервые за много дней не как перед бурей.

После нее.

Марена сама попросила выйти в северную галерею.

Ту самую.

Где когда-то лед рвал меня на части.

Где мы дали клятву.

Где все слишком часто становилось опасно живым.

На этот раз я пришла туда одна.

Она стояла у арки, завернувшись в темный плащ, и смотрела на снег так, будто за один день успела стать старше на несколько лет.

Возможно, так и было.

Я остановилась рядом.

Не вплотную.

Некоторое время мы молчали.

Потом она сказала:

— Они все поклонились тебе.

— Не мне одной.

— Нет, — ответила она тихо. — Сегодня — тебе тоже.

Я не стала спорить.

Иногда дети видят точнее.

Даже те, которых десять лет учили не туда смотреть.

— Ты злишься? — спросила я.

— Да.

— На кого?

— На всех.

На них.

На вас.

На себя.

На то, что я не могу просто выбрать кого-то одного и считать это правдой.

И на то, что, когда ты сегодня говорила в зале, мне было…

гордо.

Вот это уже почти убило меня на месте.

Но внешне я только кивнула.

— Нормально.

Она фыркнула.

Почти как вчера.

— У тебя на все один ответ.

— Зато рабочий.

Марена повернулась ко мне полностью.

— Я решила кое-что.

Сердце у меня ударило так сильно, что на секунду стало трудно дышать.

Не показывай.

Только не сейчас.

— Что?

Она смотрела очень прямо.

— Я не буду Мареной во дворце.

Это имя останется мне как напоминание.

Но не как жизнь.

И Лиорой для всех я тоже пока не стану.

Слишком много людей успеют вложить в него свое.

Я молчала.

Потому что уже поняла — дальше будет главное.

— Для севера, — сказала она, — я пока буду Лиора только в бумагах.

А вслух…

только для тех, кого выберу сама.

У меня перехватило горло.

— Это очень умное решение.

— Я знаю, — ответила она.

Очень на меня.

Очень на него.

Очень невыносимо.

Потом помолчала.

И добавила тише:

— И еще.

Я выбрала, как назвать тебя.

Вот.

Вот оно.

Я не двигалась.

Вообще.

— Как?

Она подошла на один шаг ближе.

Совсем немного.

Но теперь уже сама.

Без меча.

Без оврага.

Без Белого двора.

— Мама, — сказала очень тихо. — Но пока только когда мы одни.

Я не могу больше сразу.

Господи.

На этот раз я действительно не смогла ничего сказать.

Просто закрыла глаза.

На секунду.

Очень коротко.

Потому что если бы дольше — распалась бы прямо здесь, как последний лед весной.

Когда открыла, она уже смотрела чуть в сторону.

Смущенная.

Злая на собственную нежность.

Живая.

Я не обняла ее сразу.

И за это, кажется, буду благодарна себе всегда.

Только спросила:

— Можно?

Она кивнула.

И тогда я обняла ее.

Очень осторожно.

Как будто мир только что вернул мне не дочь целиком, а первую тонкую нитку, которую еще страшно потянуть слишком резко.

Она не обняла в ответ сразу.

Потом — медленно.

Одной рукой.

Потом крепче.

И вот тогда я поняла:

да.

Больше не чужая.

Не возвращенная милость.

Не белая прибыль.

Не Марена как клетка.

Не Лиора как символ.

Моя дочь.

Которая сама выбрала, когда и как это имя ко мне вернется.

Когда я вышла из галереи позже, он ждал у стены.

Разумеется.

Не вошел.

Не подслушивал.

Просто ждал.

И уже по моему лицу понял: что-то случилось.

Очень хорошее.

Очень.

— Ну? — спросил тихо.