Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 201 – Юлий Люцифер

Но я остановила это одним словом:

— Нет, не в покои.

Во внутренний каменный корпус.

Под охрану.

И без права на письма, настои и красивое молчание.

Слишком долго ты жила между дверями.

Теперь посидишь внутри.

Морвейн кивнула.

Взяла Эйлеру не грубо.

Просто окончательно.

Когда дверь за ними закрылась, в зале стало так тихо, что мы все трое некоторое время не двигались.

Потом Марена встала.

Медленно.

Слишком медленно.

Я уже подумала, что она уйдет.

И, возможно, правильно сделает.

Но вместо этого она подошла к столу, взяла флакон с настоем для него, покрутила в пальцах и спросила, не глядя ни на кого:

— Это из-за этого он был таким холодным?

Удар.

Новый.

И все равно неизбежный.

Он ответил сам.

— Не только.

Но и из-за этого тоже.

Она подняла на него взгляд.

— И ты не заметил?

Он выдержал паузу.

Потом сказал:

— Нет.

Не вовремя.

Марена кивнула.

Поставила флакон обратно.

Потом посмотрела на меня.

— Тогда я хочу увидеть ту, кто делала это для вас обоих.

Ревну.

Вот так.

Не просьба.

Не каприз.

Право.

И я поняла:

да, тень уже окончательно превратилась в силу.

Не только во мне.

В ней тоже.

— Хорошо, — сказала я.

И посмотрела на него. — Пора заканчивать с теми, кто правил тенью.

Ревну нашли к вечеру.

Не в дальнем узле.

Не на пепельной дороге.

И даже не в одном из тех красивых тайников, которые любят женщины, слишком долго считавшие себя умнее всех вокруг.

Ее нашли почти рядом.

Во внутреннем лекарском подвале старого северного корпуса, за ложной стеной, куда вели три перехода: из прачечной, из бывшей травной кладовой и из маленькой молельни, давно закрытой “на ремонт”. Очень по-дворцовому. Самые страшные гнезда здесь почти всегда устраивали не на далеком краю мира, а в самом теле дома — там, где все давно перестали замечать стыки.

Живой ее взяли только потому, что Торвальд шел первым, а Морвейн — второй.

Торвальд перехватил ей руку раньше, чем она успела разбить о камень тонкий ледяной шарик у себя в ладони.

Морвейн выбила из рукава вторую иглу.

Лекарь потом сказал, что обе вещи были не для защиты.

Для быстрой смерти без допроса.

Очень жаль для нее.

Очень хорошо для меня.

Когда мне сообщили, я не удивилась.

Только кивнула.

Потому что именно так и заканчиваются люди, слишком долго управлявшие чужими жизнями как хозяйственными строками: пытаются умереть вовремя, когда наконец понимают, что их собираются заставить смотреть в лицо не системе, а тем, кого они через нее ломали.

Я пришла в зал сама.

Не в пыточную.

Не в тронный.

Не в канцелярию.

В старую ледяную аудиторию при внутреннем корпусе — полукруглая каменная комната без окон, с белым полом и черными стенами, где когда-то учили молодых северных наследников читать родовые клятвы. Очень подходящее место, чтобы заставить женщину, всю жизнь правившую тенью, наконец говорить на свету.

Ревна сидела в центре.

Не связанная как узница с ярмарки.

Но с замкнутыми на запястьях тонкими ледяными браслетами, которые не давали ей ни поднять температуру в теле, ни спрятать что-то в рукаве.

Умно.

Лекарь постарался.

Она выглядела хуже, чем я ожидала.

Не старой.

Иссушенной.

Как будто вся ее сила жила не в ней самой, а в доступе к чужим дверям, ключам, настойкам, молчанию.

И стоило вытащить ее из системы — кожа сразу стала тоньше, глаза глубже, лицо жестче и пустее.