Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 165 – Юлий Люцифер

Но в этом нужно копать.

— Да.

— И еще.

Если Марену готовили к возвращению под новой северной легендой, нам надо понять, в какой именно момент они хотели ее ввести.

Шестнадцать зим — не абстракция.

Это уже почти сейчас.

Значит, механизм запуска близко.

— Я подниму все старые церемонии принятия в линию.

Где можно ввести девушку как “чудесно найденную” или “возвращенную”.

— Хорошо.

Он подошел ближе.

Не слишком.

Ровно настолько, чтобы я почувствовала это еще до движения воздуха.

— А теперь скажи честно, — произнес тихо. — Ты ненавидишь меня сильнее после портрета?

Я закрыла глаза на секунду.

Ну вот зачем.

Зачем он всегда выбирает именно тот момент, когда рабочая логика уже почти собрала нас обратно, и вставляет туда что-то живое, от чего все опять трещит.

— Нет, — ответила я так же тихо. — После портрета я ненавижу этот дом сильнее.

А тебя…

Тебя я просто понимаю еще хуже, чем раньше.

И это, пожалуй, опаснее.

Он долго молчал.

— Справедливо.

— Да.

Тишина снова растянулась.

Не пустая.

Натянутая.

Та, где каждый уже знает, что следующая реплика может либо оставить вас в работе, либо столкнуть туда, где руки уже не отличают прошлую женщину от нынешней и в этом слиянии слишком много боли для одного вечера.

Поэтому я сделала единственно разумное.

Подняла портрет.

Спрятала в папку.

Закрыла ее.

— На сегодня хватит, — сказала.

Он кивнул.

Но у двери остановился.

И, не оборачиваясь, произнес:

— Я не любил ее.

Но рядом с ней однажды был собой.

И если она действительно держала Лиору, то, возможно, это одна из самых страшных форм мести, которые я могу себе представить.

Я стояла неподвижно.

Смотрела на огонь.

— Я знаю, — ответила.

Он вышел.

А я осталась одна с новым знанием:

иногда жена врага опаснее самого врага именно потому, что когда-то не была ему врагом вовсе.

И если Иара Варн растила мою дочь как Марену, значит, следующая встреча будет не просто поиском ребенка.

Это будет столкновение всех тех жизней, которые у нас украли и переписали.

Ночь после портрета Иара Варн была слишком тихой.

Я уже начинала понимать: самые страшные ночи в этом дворце не те, где горят кладовые, лопаются зеркала или стены шепчут о мертвых детях. Нет. Самые страшные — те, где внешне ничего не происходит. Где слуги двигаются бесшумно, снег ложится ровно, коридоры не кричат, а молчат. Потому что именно в такие ночи дом слушает особенно внимательно. Не шаги. Решения.

Я долго не ложилась.

Портрет Иара Варн лежал на столе рядом с книгой двойных имен и обгоревшим свитком про Марену. Слишком много женских лиц в этой истории. Слишком много рук, через которые шли дети, настои, ленты, ключи, белье, письма и будущее. Почти смешно, как этот мир любит говорить о мужской власти, когда самые тонкие и самые страшные его преступления часто проходят через женскую службу, женское терпение, женскую ловкость и женскую ненависть.

И я, как назло, понимала это слишком хорошо.

Лиора жива.

Где-то жива.

Но не как ребенок, который ждет, что мать однажды найдет ее по родной родинке или знакомому голосу.

Марена.

Возвращенная милость.

Белая прибыль.

Дороже трона.

Слова жили во мне, как осколки льда под кожей.

Я поднялась из-за стола только тогда, когда в зеркале у камина снова пошел иней.