Книга Капкан для Бурого, страница 20 – Ольга Гольдфайн

Танька и Стелла загадочно улыбаются.

Звезда вздыхает:

— Миш, как-то неудобно…

— Неудобно будет, если ты сейчас домой в таком виде завалишься. А потом твою маму в больничку с сердечным приступом увезут.

— Это да, — вздыхает снова. — Сав, привезёшь завтра мои вещи. И что родителям скажем?

Танька пожимает плечами:

— Скажем, что вы с Мишей влюбились друг в друга и решили жить вместе. Они же видели, как он тебя с юбилея увозил.

Краска заливает лицо, челюсти сжимаются так, что слышен скрип зубов.

— Может есть ещё какие-то варианты? — как утопающий в собственной глупости, протягиваю друзьям руку, умоляя о помощи.

— Нет, Миш, — отрезает все пути к спасению Стелла. — Мама обрадуется и больше не станет меня пытать: когда да когда замуж выйду. Гипс снимут, тогда и скажем, что разбежались. Типа, характерами не сошлись.

И ведь понимаю, что неспроста зараза так гладко стелет.

Но в башке ни одной мысли, кроме картинок голой груди и хрупких ключиц, которые так хотелось поцеловать…

Ладно, Бурый, прорвёмся…

Но прорвалась одна вредная девчонка.

В мою жизнь.

И перевернула всё с ног на голову…

План «женить на себе» неожиданно переходит в стадию «жить у него»…

Стелла

Бурый привозит меня в свою берлогу.

Не ту, что стоит на берегу Волги, а к себе домой, в свою городскую крепость из бетона.

Чего, собственно, я и добивалась. Мысль поселиться в стане врага посетила меня неожиданно, едва я выползла из кабинета врача в травме.

И ведь сработал хлипкий планчик!

Определённо, я гениальна…

Настроение отличное, ликующее, несмотря на глубокую ночь и тупую, ноющую боль в ноге.

Каждый удар сердца отдаёт в гипс горячей волной, но я лишь стискиваю зубы.

Боль — справедливая плата. Плата за то, что провидение, сама судьба, а по факту — моя собственная идиотская неловкость, помогают мне заарканить этого упрямого, вредного и чертовски притягательного медведя.

Гипс — это не помеха, а пропуск в новую жизнь.

Кто ж знал, что смертельный номер спрыгивания с сосны станет таким гениальным стратегическим ходом в схватке с Попатычем.

И в машинку, и из машинки меня несут на ручках.

Я обвиваю бычью шею своего, надеюсь страстного, зверя.

Дышу в ароматную впадину у самого основания челюсти, впитываю запах леса, пота, металла и чего-то глубоко своего, медвежьего.

Он не особенно и пыхтит, силач проклятый. Доносит до лифта, потом по узкому коридору — я боюсь задеть гипсом за косяк, прижимаюсь к нему ближе, — и вот уже Медведь пинает дверь в спальню.

Знакомая комната. Почти родная кровать. Только на этот раз меня не сваливают на неё, а почти швыряют, как мешок с картошкой, который надоел ещё на втором этаже.

Я вскрикиваю от неожиданности и боли, когда ударюсь плечом о матрас.

— Бельё чистое, будешь спать здесь, — бурчит Потапкин, даже не глядя на меня.

Стоит посреди комнаты, огромный и недовольный. Весь его облик излучает желание быть где угодно, только не здесь.

Но я не из тех, кто сдаётся.

— А в душик? — хлопаю ресничками. Вернее, тем, что от них осталось после костра.

Смотрю на него снизу вверх, изображая хрупкость и немощь. Хочу увидеть раздражение в глазах. И, естественно, получаю.

— Утром помоешься. Гипс надо будет пищевой плёнкой замотать, а то размокнет.

— Но хотя бы мордочку сполоснуть, — настаиваю капризным голосом.