Книга Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского, страница 20 – Оксана Лаврентьева

— Любимова? — прошептала я, наконец обернувшись к нему. — Но… позвольте, ваше сиятельство… разве это не работа Разумея Васильева?

Граф приподнял бровь, явно удивленный моей осведомленностью.

— Отец его, действительно, был Васильев — мастер необычайный. Но сын, после освобождения из крепостных, взял фамилию Любимов. — Он внимательно посмотрел на меня. — А вам, мадемуазель, откуда известно о Васильеве-старшем?

Я потупила взор.

— Родитель мой рассказывал о работах здешних мастеров, ваше сиятельство. Говорил, что Васильев имел редкостный дар… — солгала я, чувствуя, как горят щеки.

Граф медленно кивнул, но в его взгляде читалось недоверие, смешанное с любопытством.

— Удивительно… вы меня поразили, мадемуазель Вяземская, — протянул он, и тут же добавил: — К сожалению, отцовского гения в Любимове нет. Техника есть, но души… той самой, что была в работах его отца, недостает. Взять хотя бы его знаменитый букет в зеленой вазе.

Я снова взглянула на хрустальные цветы. Да, теперь, присмотревшись, я видела: работа была безупречной, но в ней не было той живой трепетности, что заставляла замирать сердце. Может, все дело в том, что тот букет создавал любящий отец для своей умирающей дочери?

Мне сразу же вспомнилась история создания того хрустального букета, которая напоминала больше красивую сказку. Но я-то знала, что все это было реальностью, просто отцовская любовь сотворила настоящее чудо…

Однажды зимой у крепостного мастера Гусевского завода Разумея Васильева заболела дочь. У неё было тяжелейшее воспаление легких, что в то время приводило к неминуемой смерти. От жара она бредила, вспоминая летний луг и цветы. А приходя в себя, она шептала: «Хочу лета… чтобы цвели цветы…».

Тогда её отец отправился на завод и за одну ночь создал для неё чудо: из раскаленного стекла он выдул и вытянул щипцами целый букет хрупких хрустальных цветов. То была гутная техника — сложная, требующая недюжинной силы и мастерства, ведь каждое движение нужно было успеть сделать, пока стекло еще не остыло.

И это действительно стало чудом, ведь увидев наутро сверкающий букет, девочка стала поправляться! А слух об её чудесном исцелении разнесся по поселку и дошел до заводчика.

К сожалению, в итоге он забрал хрустальный букет для своей образцовой комнаты, чтобы показывать его всему миру как диковинку. Так что этим цветам уже больше ста лет, и ими сейчас любуются люди двадцать первого века…

Мне вдруг страстно захотелось увидеть в глазах Туршинского тот самый живой интерес, что вспыхнул там минуту назад. И желание это было таким острым и внезапным, что слова сорвались с губ сами, прежде чем я успела их обдумать.

— Ваше сиятельство… а вам известна история того букета? — тихо спросила я.

— История? — он вопросительно поднял бровь. — Полагаю, мастер трудился по заказу. Как и над прочими вещами.

— О нет… — я покачала головой.

И, неожиданно для меня самой, вся история Разумея и его дочери выплеснулась из меня подобно расплавленному хрусталю.

Я говорила о болезни девочки, об её мечтах о лете, отчаянной ночи мастера у горна, о чудесном выздоровлении ребенка… Мой голос дрожал от волнения, и я боялась взглянуть на графа, ожидая насмешки.

А когда я замолчала, в комнате повисла тишина… Но я все же набралась храбрости и подняла на графа глаза.