Книга Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки, страница 52 – Виктория Богачева

— Вера Дмитриевна Щербакова. Мой муж держал лавку, Игнат Щербаков. Господин Мейерс — его поверенный. Был им...

Вздохнув, секретарь нырнул под стол. Заскрипел выдвигаемый ящик, и вскоре он выпрямился и протянул мне толстый конверт без каких-либо обозначений.

— Что это?

— Я почём знаю? — секретарь по-житейски равнодушно пожал плечами. — Было велено вам передать. Господин Мейерс велел.

Сглотнув и проведя кончиком языка по внезапно пересохшему нёбу, я взяла конверт и заметила, что руки дрожали.

— Я присяду?.. — мельком посмотрела на секретаря и указала на единственный сохранившийся стул посреди беспорядка.

— Как угодно, — проскрипел мужчина.

Я села и с третьей попытки кое-как смогла распечатать конверт. На колени выпали сразу несколько листов, я схватила первый и принялась жадно читать.

«Милостивая государыня, Вера Дмитриевна!

Пишу с великою тяжестью на душе, и рука дрожит от стыда и страха. Долго я медлил, лгал самому себе и, право, надеялся, что всё уляжется, рассосётся, и мне удастся избежать этого признания. Но судьба, как видно, решила иначе.

Истина такова: я, будучи стряпчим и обязанным блюсти интересы вашего покойного супруга, а после его смерти — ваши, умолчал о деле, важнейшем для вас.

Умерла ваша дальняя родственница, тётка по женской линии, бездетная вдова, и завещание её составлено на ваше имя. Не то чтобы это было состояние баснословное — но и не гроши, нет! В завещании значатся и дом в Тверской губернии, со всеми постройками, садом и полем, здания амбарные в Москве и денежный капитал, хранящийся в Государственном банке. Сумма там значительная, способная поправить положение, закрыть долги и даже оставить запас на жизнь спокойную и обеспеченную.

Я обязан был сообщить вам об этом немедленно. Но вместо того — скрыл правду.

Почему же я скрыл сие от вас? Ах, тут уж признаюсь в своём бесстыдстве: я человек слабый, безвольный, увлекающийся, картёжник. С юности не знал меры, и не раз давал обещания себе и ближним бросить карты, но каждый раз возвращался за зелёный стол, как за петлю.

Довёл себя до того, что задолжал Степану Аксакову. Долг немалый, с процентами грабительскими.

И вот в один из тех вечеров, когда я был пьян до скотского состояния, позволил себе лишнего. Слово за слово, и проболтался. Сначала в шутку молвил, что некоторым людям в жизни везёт без меры. Степан, почуяв, стал допытываться. Я, дурак, стал бахвалиться: мол, у меня на руках бумаги о наследстве, что вашу судьбу изменит.

А он всё выпытывал, кто именно и что именно. Так и вырвал у меня признание, что вам в скором времени достанутся деньги и имение.

Узнав об этом, он стал давить на меня, грозил, что выволочет на свет мои позорные долги и лишит чина и места.

Взамен же требовал одного: молчать. Не сметь открывать вам правды о наследстве.

Так я и оказался в западне.

Простите, если можете. Я обманул вас, обокрал и словом и делом. Не из злобы, не из корысти прямой, а от собственной слабости и страсти к пороку. Но это, разумеется, не оправдание.

Теперь же сам я в бегах: Степан угрожает, и, верно, долго мне не прожить. Потому и оставляю вам это письмо: дабы знали вы правду.

Но страшнее другое. В пьяном угаре он не раз срывался и говорил: «Если она вздумает перечить — я и с ней справлюсь. Раз и навсегда». Я не знаю, были ли это пустые слова или истинный его умысел, но до сих пор звучат они у меня в ушах.