Книга Многоликий Янус, страница 322 – Светлана Малеёнок

— Ну, не умеет он расслабляться, — вздохнула Гарния, глядя на своего одетого с иголочки, и как всегда собранного и серьезного, мужа. – Вся его жизнь, с раннего утра до поздней ночи, — это служение графу.

Я пошепталась с отцом, и он приказал Виктору развлекаться. Тот на полном серьезе поклонился хозяину, и, взяв за руку свою жену, утащил ее в толпу танцующих.

Да, праздник оказался, просто чудесным! Я потом часто в длинные зимние вечера, сидя у своего собственного камина в спальне, вспоминала его отдельные веселые или умильные эпизоды.

Последующая часть зимы, не запомнилась какими-то особенными событиями. Я, продолжала создавать в доме уют, часто ездила в гости к сестрам и отцу, но большую часть времени, я уделяла рисованию. А что, мои навыки визажиста, здесь востребованы не были, но зато, умение рисовать и прирожденный вкус, помогали мне осуществить один мой проект, который я задумала, лишь впервые увидела холл особняка, с его окнами, освещающими противоположную стену, на которую так и просился объемный рисунок!

Еще в той своей жизни, я видела и в интернете, и на страницах глянцевых журналов о дизайне, как в России, в подражание Версалю, и дворцам французских королей, стены некоторых помещений в домах аристократов, расписывались кистью, изображая на них природные виды. Большей частью, это были сады или рощи. Такие залы назывались боскетными, от французского «bosquet» — роща.

Так вот я, задалась целью, изобразить такую красоту на стене холла, а также, на одной стене лестницы и одной стене гостиной. И вот на это, я потратила остаток зимы и почти весь март.

Снег еще лежал толстым слоем, но весна уже чувствовалась во всем: в теплом прикосновении солнечного лучика к щеке, дуновении по-весеннему пахнувшего ветерка, во все участившейся капели с крыш и появляющимся на солнце проталинах. Сердце радовалось приходу весны, и одновременно еще больше тосковало без Оливера.

Последнее время, письма от моего свекра, приходили все реже и реже, временами ввергая меня в безысходное уныние. Но я упорно гнала от себя все пораженческие мысли, ставя перед собой новые цели и заставляя подробно планировать их.

И делала я это в основном, стоя на смертельно опасной (по мнению Тимофея и Глафиры), деревянной стремянке и самозабвенно расписывая стены, вырисовывая каждый, даже самый маленький листочек. А что? Руки работали самостоятельно, глаза автоматически фиксировали то, что и как нужно изобразить в следующий момент. А что делать голове, в которой так и норовили поселиться черные мысли? Вот и нагружала я ее задачами, которые нужно решить, как только сойдет снег и станет теплее.

В этот раз, я также стояла на стремянке, одетая в свое рабочее, заляпанное красками, платье и, спрятав волосы под косынкой, выводила, уже, наверное, стотысячный листочек на одном из деревьев, изображенной мною, рощи.

Уличная дверь открылась, и в особняк вошел худощавый мужчина, в одежде, явно с чужого плеча, потому что она висела на нем, как на вешалке. Он сделал шаг вперед, и только тогда заметил меня, стоявшую на высокой лестнице, почти под потолком. Его глаза удивленно расширились. Незнакомец медленно стянул с головы меховую шапку, обнажая коротко стриженые черные волосы.

— Вы к…, — я только хотела спросить: «Вы к кому?», как узнавание, словно обухом ударило меня по голове, и я пошатнулась.