Книга Попаданка в академию темных, страница 104 – Элина Амори

— Но ведь Сиера так сказала, и я подумала…

— Ты подумала не то, — оборвал он меня.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по шее, плечам и кружевам на груди, и в этом взгляде не было ни капли страданий. Там был голод. Здоровый, мужской, дикий голод, которого я думала, он не испытывает.

— Я сдерживался, не потому что не могу, — прошептал он с хищной улыбкой. — А потому что боялся не сдержаться. Потому что если я хоть раз коснусь тебя по-настоящему… если позволю себе хоть грамм того, чего хочу… то уже не смогу остановиться. И эта связь, твой запах, твоя энергия она отпечатается на мне, как татуировка. Почти наверняка Повелитель, почувствует.

От его слов, их страшного смысла и от того, как он их говорил, у меня перехватило дыхание.

— Так значит… ты… здоров? — неуверенно выдавила я шепотом, хотя переживать сейчас надо было о том, что он говорит о смысле его лжи и Повелителе.

— О, ты сомневаешься? — прохрипел Руфус.

Не знаю, что он увидел в моем взгляде, но его глаза округлились, он издал звук, среднее между смешком и рычанием. И тогда его сдержанность, которую все принимали за болезнь, лопнула.

Руфус обхватил меня, вжался в мои губы обжигающим, властным прикосновением, которое сметало все мысли и страхи.

Я откликнулась сразу, обняла его за шею, впиваясь в его губы, отвечая на его ярость своей собственной яростью от долгого ожидания, от глупой жалости, от желания, которое копилось и мучило нас обоих.

Поднял меня на руки, и я обвила его ногами, не отрываясь от поцелуя. Мы упали на кровать. Он не был как обычно нежным. Каждое движение его было хаотичным, твердым, едва сдерживаемым на грани удовольствия и болезненности. Он сдирал с меня кружевное белье, превращая его в лоскутки и тряпочки.

А я, стараясь не отставать, рвала на нем рубаху. И вот под моими ладонями оказалась горячая кожа со старыми шрамами, то и дело покрывающаяся легкой рябью мурашек. Его губы, целующие меня были жесткими, требовательными. Он покусывал мою шею, чуть болезненно, будто оставлял метку.

Я чувствовала бедром его возбуждение, и он нарочно прижимался ко мне все сильнее, словно нарочно хотел доказать: видишь, со мной все в порядке, ты чувствуешь это?

И, да, я чувствовала! Когда наша кожа соприкоснулась наконец целиком — его грудь прижалась к моей, живот к животу, все внутри сжалось, а потом распахнулось навстречу жару, который шел от него. Его ладони, шершавые от меча, обхватили мои бедра, я не смогла сдержать стон. Выгнулась, всем телом прижимаясь к нему, чувствуя твердый напряженный мускул его бедра между моих ног. Влажность там уже была такой, что шелк простыни прилипал к коже.

— Руфус… — вырвался у меня хриплый шепот, но он заглушил его новым поцелуем.

Потом его губы сместились к моему уху.

— Поздно, — прошептал он, и дыхание обожгло кожу. — Поздно меня останавливать.

Но я и не собиралась. Я полностью отдалась на его волю, отвечая хаотичными движениями рук, покусывая его плечо, целуя там, где могу дотянуться.

Звуки заполнили комнату: его тяжелое, сбитое дыхание, мои собственные короткие вскрики, когда его рот нашел мою грудь, а зубы сжали сосок. Глухой стук будто нашего общего сердца. Шуршание простыней под бедрами, которые он раздвинул шире своей рукой.

Руфус смотрел на меня, не отрываясь, читал каждое изменение на моем лице, когда его пальцы скользнули ниже, по внутренней стороне бедра, нашли ту влажную, пульсирующую чувствительность и коснулись ее — сначала легко, едва, потом увереннее, ритмично.