Книга Золушка. Перезагрузка, страница 9 – Ямиля Нарт

Кладовая встретила меня густым, прохладным воздухом, пахнущим сушеными травами, воском и старой, добротной древесиной. В отличие от других комнат, здесь царил относительный порядок — полки были аккуратно выметены, а немногие оставшиеся припасы расставлены с тщательной заботой. В углу стоял небольшой бочонок с медом, бережно запечатанный слоем воска. Рядом, на полке, выстроились в ряд несколько банок яблочного варенья; на каждой этикетка, выведенная аккуратным почерком миссис Дженкинс: «С ягодами бузины, 2-е лето». Лук и чеснок, сплетенные в тугие золотисто-розовые косы, украшали стены, а с потолка свисали пучки сушеного чабреца и мяты. Хотя запасы были скудными, в каждой банке, в каждом зернышке чувствовалась чья-то заботливая рука, пытавшаяся сохранить крупицы былого достатка.

Маленькая библиотека, которую когда-то делили отец и мать, теперь представляла собой печальное зрелище. Пахло здесь пылью, старым пергаментом. Полки, ломящиеся от книг, казались нетронутыми — фолианты по земледелию, травники, труды по алхимии и истории магии стояли плотными рядами. Но столы и подоконники были завалены хаотичными стопками счетов, деловых писем с суровыми печатями кредиторов и черновиками.

Длинная галерея второго этажа утопала в полумраке. Двери в спальни были распахнуты. Лестница на чердак скрипела под ногами, словно жалуясь на незваного гостя. Под самой крышей воздух был густым и спертым, пахнущим старым деревом, сухой пылью и временем. Здесь, в полумраке, сквозь которую резали лучи света из щелей в кровле, хранилось нетронутое прошлое поместья. В углу, накрытые холстиной, стояли дубовая колыбель и маленький стульчик с вырезанными зайчиками. Рядом — сундук с детскими игрушками, их краски давно поблекли. На старом мольберте застыл незаконченный пейзаж — кто-то так и не дописал синеву неба над льняными полями.

Я нашла старый кабинет отца в западном крыле дома, с выходом в заросшую оранжерею. Комната была завалена хламом: сломанные садовые инструменты, горшки, кипы пожелтевших счетов и деловых бумаг. Но здесь был массивный дубовый стол, тяжелое кожаное кресло с протертой обивкой и огромное окно от пола до потолка, выходящее в стеклянную галерею оранжереи. Дверь в оранжерею заело, и мне пришлось нажать на нее плечом. Стеклянное помещение встретило меня стеной влажного, пряного воздуха, густо замешанного на запахе сырой земли, гниения и буйной, неухоженной жизни. Стекла были мутными, многие разбиты, и сквозь них прорастали побеги дикого плюща и бузины. Под ногами хрустели черепки разбитых горшков. Но среди этого хаоса, у восточной стены, теплилась жизнь — там цепко держались за существование одичавшие кусты мяты, шалфея и лаванды.

Не успела я составить в голове примерный план работ, как со стороны ворот послышался скрип и грохот. Я выглянула в окно: на двор, пыхтя паром, въезжала старая самоходка Виктора. Рядом с ним на сиденье сидел другой молодой человек, почти мальчик, закутанный в поношенный плащ.

Я вышла на крыльцо. Виктор, устало ссутулившись, выбирался из кабины. Его спутник слез следом, нервно теребя рукав и стараясь спрятать лицо в воротник.

— Мисс Элис, — кивнул Виктор. — Я вернулся. И не один.

Он обернулся к юноше:

— Ну, давай, не робей.

Тот сделал шаг вперед и неуверенно поклонился. Когда он поднял голову, я увидела худое, испуганное лицо, изуродованное большими, воспаленными угрями. Но за стыдом и страхом в его глазах читалась отчаянная надежда.