Книга Моя. По праву истинности, страница 122 – Виктория Кузьмина

— Ей не нужно здесь находиться, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме власти. Просьба.

— Нет, — брат отрезал твёрдо. — Она останется. Она должна видеть. Ты провинился не передо мной и не перед своими старейшинами, Бестужев. Ты провинился перед своей истинной парой. И перед вашим ребёнком. Пусть увидит, как искупается эта вина.

Челюсти Сириуса сжались так, что выступили бугры на скулах. Веки дрогнули. Он кивнул, коротко, и повернулся спиной к матери, встав на колени посреди зала, склонив голову. Его спина, мощная и уязвимая, была обращена к плётке. К своей матери.

И в этот миг я поняла. Окончательно и бесповоротно. Я простила его. За всё. За боль, за страх, за унижение. Потому что в этом смиренном, гордом наклоне головы, в этой готовности принять боль от руки собственной матери было больше силы, чем во всех его победах. Он не боялся потерять лицо. Он боялся потерять нас. И ради этого был готов потерять всё остальное.

Селеста развернула плётку. Кожа мягко шуршала. Она отступила на шаг, занеся руку.

Дорогие мои девочки! Эта глава далась мне очень тяжело и я очень надеюсь что она вам понравится. К этой главе также есть видео встречи Сириуса и Майи(очень нежое):)

Первый удар прозвучал как сухой, жуткий щелчок, разорвавший тишину зала. Я вздрогнула всем телом, невольно вцепившись в подлокотники стула. На смуглой коже Сириуса между лопаток мгновенно вспухла алая полоса. Он не дрогнул. Даже дыхание его не сбилось. Он сидел на коленях, склонив голову, его взгляд был направлен на каменную кладку пола перед собой. Он не смотрел на мать. Не смотрел на меня.

Он не хочет, чтобы я видела его боль.

Пронеслось у меня в голове со щемящей ясностью. Не хочет, чтобы я видела, как это его ломает.

Второй удар. Третий. Каждый раз рука Селесты взмывала и опускалась с ужасающей, почти механической точностью. Звук был приглушённым, но от этого не менее чудовищным. Каждый удар отдавался во мне глухой, ноющей болью где-то под рёбрами. Не физической. Хуже. Такой, от которой сжимается горло и холодеют пальцы.

Я простила его. Я уже простила. В тот миг, когда он вошёл в зал и взглянул на меня, я всё поняла. Всю эту жестокую, безумную игру он затеял не ради власти, не ради спасения лица, а ради нас.

И сейчас каждый удар по его спине бил и по мне, выжигая остатки обиды, страха, недоверия, оставляя только животную жалость и любовь. Такую сильную, что от неё перехватывало дыхание.

На четвёртом ударе я не выдержала. Повернулась к Гасу, сидевшему рядом, непроницаемому, как статуя.

— Гас, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Прекрати. Довольно.

Он даже не повернул головы. Его профиль был резким, холодным.

— Нет, — отрезал он тихо, но так, что слово прозвучало громче плётки. — Приговор — пятьдесят. Исполнено — четыре.

Пятый удар. Шестой. Багровые полосы переплетались на его спине, некоторые уже проступали капельками крови. Во мне что-то рванулось, затопило паникой. Я схватила брата за рукав, тряся его.

— Хватит! Слышишь?! Он достаточно наказан! Я… я прощаю! Я уже простила!

Гас наконец медленно повернулся ко мне. В его глазах не было ни злости, ни удовлетворения. Была какая-то ледяная, отстранённая печаль.

— Майя, — сказал он так тихо, что только я могла расслышать, — если ты хочешь, чтобы это прекратилось, прикажи ей остановиться. Другого варианта нет. Прикажи. Как арбитр.